Последний проблеск света
Шрифт:
Они нормальные люди, совсем как Трэвис и я. Они пытаются защитить себя и спокойно жить своей жизнью, насколько это возможно. Мы не спорим и не пытаемся переубедить их, чтобы те нас пустили.
Но это означает, что нам почти пятьдесят километров приходится пилить по бездорожью, чтобы их объехать.
Один охранник, с которым мы говорим, рассказывает нам о старой горной тропе, которая пролегает по лесу и в итоге выведет нас на ту же дорогу за всеми баррикадами. Проискав ее почти час, мы с Трэвисом все же находим эту тропу. Езда дается сложно, путь завален опавшими ветками
Мы преодолели лишь половину тропы, когда начинает темнеть.
Вокруг нет домов. Нет никаких построек. Нас окружает лишь полумертвый лес.
— Нам придется разбить лагерь, — наконец, говорит Трэвис.
Я уже пришла к тому же выводу.
— Ладно, — я сглатываю. — Думаешь, мы будем в безопасности.
— Наверное. Вокруг ни души. Едва ли тут еще кто-то будет проезжать.
Он еще несколько минут ведет машину, после чего мы находим хорошее место, ровное и с быстрым доступом к ручью, который течет вдоль тропы.
Он паркуется, и мы принимаемся за дело.
Трэвис копает яму и разводит в ней небольшой костер. Я проверяю воду в ручье, и она оказывается на удивление чистой. Я наполняю большой котелок, имеющийся у нас в запасе, и начинаю кипятить воду над огнем — дополнительная мера предосторожности, чтобы мы не заболели из-за каких-нибудь бактерий. Когда вода вскипит и остынет, мы сможем наполнить все свои пустые бутылки. Пока она кипятится, я открываю банку тушеных бобов и вываливаю ее в котелок поменьше.
Мы подогреваем бобы и едим их с вяленой олениной. Я выпиваю две бутылки воды, и Трэвис делает то же самое. Поскольку у нас будет вода, чтобы сразу же наполнить их, мы можем позволить себе такую роскошь.
На самом деле, ужин получается замечательным.
Закончив, я достаю новый тюбик зубной пасты и втираю небольшое количество в зубы, затем споласкиваю рот.
Я почти и забыла, каково это — ощущать чистоту во рту.
Вдохновившись зубной пастой, я решаю искупаться в ручье. Я хватаю одно из полотенец и беру из сумки наполовину использованный брусок мыла.
Трэвис выдавливает себе зубную пасту, когда я встаю и говорю:
— Я пойду помоюсь.
Он кивает и хмыкает.
— Я имею в виду, реально помоюсь. В ручье.
Я вижу, как понимание отражается на его лице.
— Смотреть не буду.
— Спасибо. Видит Господь, мы оба пахнем не очень хорошо. Тебе тоже стоит подумать о том, чтобы помыться.
Его брови взлетают на лбу.
— Ну не одновременно, — поспешно объясняю я. — После меня, имею в виду. Можешь помыться после меня. Если хочешь.
Черт. Можно ли еще сильнее выставить себя идиоткой?
Он издает один из тех странных, тихих, хрюкающих звуков, что я слышала от него раз или два.
— Понял.
Небо темнеет, но полная темнота еще не наступила, и от костра полно света. Я подхожу к ручью и снимаю грязную одежду, убедившись, что Трэвис изменил позу и сидит спиной ко мне.
Я оставляю на себе майку и трусики, потому что не могу заставить себя раздеться под открытым небом.
Затем захожу в ручей.Ручей довольно крупный, и глубина воды составляет около шестидесяти сантиметров. Мне с лихвой хватает, чтобы намочиться, намылиться и смыть все с себя.
Я наслаждаюсь этим. Очень. Чувствую, как грязь, пот и пыль последних дней смываются с меня прохладной водой.
Я приседаю и наклоняюсь, чтобы опустить под воду всю голову, расплетаю волосы и надеваю резинки на запястье, чтобы не потерять.
Царапая ногтями кожу головы, я жалею, что нет шампуня. За неимением лучше я намыливаю руки мылом и переношу пену на волосы.
Не лучший вариант, но и то хорошо.
Выпрямляясь, я чувствую себя намного лучше. Воздух становится прохладнее с наступлением темноты, но температура вполне комфортная.
Я смотрю в сторону Трэвиса. Он до сих пор сидит в той же позе. Его спина прямая как кол.
Наверное, он даже не испытывает искушения глянуть в мою сторону.
Мои женские прелести его явно не прельщают.
Интересно, как выглядела его жена.
Одновременно с этой глупой мыслью я что-то слышу. Внезапный звук, заставляющий меня дернуться и тихонько вскрикнуть.
Трэвис уже вскочил на ноги и шагает в направлении шума.
Я обхватываю руками свое туловище и стою в неглубокой воде, одетая лишь в промокшую белую майку с трусиками, и наблюдаю, как Трэвис отправляется на разведку.
— Оставайся здесь, — отрывисто говорит он, продолжая идти в направлении звука.
На минуту он растворяется в сгущающейся темноте и деревьях.
Я в совершенно беспомощном положении, и мне это не нравится, так что я вброд выхожу из ручья и выхватываю пистолет из кобуры рядом с одеждой.
Я держу его наготове, когда Трэвис возвращается.
Он качает головой.
— Ничего там нет. Думаю, просто ветка сломалась и упала.
Я расслабляюсь и нагибаюсь, чтобы положить пистолет обратно.
Когда я выпрямляюсь, Трэвис смотрит на меня. Его глаза фокусируются на моем лице, а потом опускаются ниже. Его плечи напрягаются. Щеки слегка краснеют. Он втягивает странный маленький вдох, и его взгляд еще раз быстро пробегается по моему телу.
Затем он дергается и хмуро смотрит на меня.
— Проклятье, женщина. Прикройся. Ты такая мокрая, что с таким же успехом могла бы стоять голышом.
Я тянусь за полотенцем и хмуро кошусь на него в ответ.
— Тебе необязательно быть таким злыднем. Мы услышали странный звук, так что я подумала, что пистолет важнее моей скромности.
Он хмурится намного драматичнее, чем когда-либо прежде, и поворачивается ко мне спиной.
— Скажи, когда будешь в приличном виде.
Я вздыхаю и вытираюсь. Мысль о том, чтобы надеть грязную одежду на прекрасное чистое тело вызывает рвотные позывы.
— Я завернусь в полотенце, пока моя майка и трусики не высохнут.
Трэвис неразборчиво бурчит. Затем, минуту спустя, спрашивает.
— Прикрылась?
Я подтыкаю край полотенца, чтобы оно надежно держалось на груди.
— Да. Прикрылась. Иисусе, Трэвис. Ты как будто никогда в жизни голой женщины не видел.