Последний переулок
Шрифт:
– Рем Степанович рассказывал мне, что родился в этом вашем Последнем переулке. А вы?
– Я - тоже.
– Так и подумала. Не родня ли ему?
– Нет.
– Что-то у вас есть общее. Переулочек-то ваш с лихой славой. Отчаянные вы все тут парнишечки. Ну что уставился? Не твоя я, его я.
– Понял, могла бы и не расшифровывать.
А все-таки они были равно молоды, это их объединяло, делало их ну, что ли, союзниками в том всеобщем заговоре молодых против старых, о котором никто не говорит, его как бы нет и в природе, но он - есть.
– Седой - да, много лет - да. Все так. Но я люблю его, мальчик. И он, седой этот, грузный этот человек, он дюжину молодых за пояс заткнет, целую дюжину.
– Понял, не кричи.
– Разве я кричу?
– Она перешла на шепот, но вот теперь она и стала кричать.
– Откуда мне знать? Я тут у него первый раз в жизни. А ты сама его спроси. Кто он тебе? Дружок на недельку?
– Мальчик, не заступайте черту. Да застегнись ты хоть на одну пуговицу. Тоже мне Ален Делон!
Бесшумно раздвинулись створки двери, и в кухню, будто подтолкнули его, выскочил Белкин, запнувшись в своей пробежке. Восхищенно, молитвенно воззрился он на женщину, ожили его блеклые глазки, подобралось, сколь возможно, одутловатое, с натеками щек лицо.
– Красавица... красавица, - бормотал он, - глазам больно глядеть...
– Аня, налей товарищу, - входя, сказал Рем Степанович.
– Он был хмур, тер ладонью лоб, щеки.
– И мне чуть-чуть плесни виски. Ты что будешь пить, Олег?
– Рем Степанович растер лицо, согнал с него хмурость.
– Сибирскую, если есть. В ней помене воды, поболе забвения.
– Что делает с человеком перепуг.
– Рем Степанович зашел за стойку, стал отыскивать в рядах бутылок "Сибирскую" водку. Нашел, сам начал наливать.
– Столько? Больше?
– Будет, руки трясутся, расплескать страшусь.
– На и не страшись. Пей, Олег. Как ты вырядился? Ты не подумай, Аня. У него элегантнейшие имеются костюмы. И вообще, франт и ухажер. Но вот, гляжу, потянуло к наипростейшей простоте.
– Не надо меня поднимать, Рем Степанович, - вдруг построжал лицом Белкин.
– Да, опускаюсь, опускаюсь, сам вижу. Как погнали из министерства, стал опускаться.
– Да ты вроде обиделся?
– Сам вижу. Страшно мне. Поэтому мытьем стаканов занимаюсь в павильоне "Соки", а скоро...
– Хватит!
– прикрикнул Кочергин. Глаза у него вспыхнули, выстрелили яростью.
Белкин сжался, отвернулся от этих глаз, стал жадно глотать из фужера, привычно таясь, отгораживаясь, как пьют в подворотнях.
– Милый, что с тобой?
– Таких глаз, какие сейчас были у Анны Луниной, на экране, в самом-рассамом крупном ее плане, Геннадий никогда не видел. Таких, испугавшихся за другого, преданных, недоумевающих, вдруг чего-то устрашившихся. Кончилась игра, забыла актриса, что она актриса.
– Геннадий, пойдешь с Белкиным, тут недалеко.
– Рем Степанович отгородился от глаз Ани, хлебнув из бокала.
– Он тебя к одному человечку отведет, а по дороге проинструктирует. Записочку тебе надо будет передать. Только и всего. И назад. Идите, братцы, ступайте. Олег, чтобы больше никаких сюда звонков. Этот дом - это мое прибежище, я тут дух перевожу, я тут вот с Аней встречаюсь, книжки почитываю. Понятно объясняю? Если что, свяжешься с Геннадием, запиши его телефон. Идите!
– Идем, идем!
– Белкин допил, глянул, чем бы закусить, но отверг протянутый ему Аней крекер, навис было рукой над тарелкой с соломкой для пива, но и эту закуску отверг, видно, страшась, что воздействие выпитого от жевания ослабнет. Пробежечкой, пробежечкой устремился он к выходу, трепетно вслушиваясь в себя, радуясь наплывающему на мозг туманцу.
Когда затворял за собой дверь, Геннадий услышал плачущий голос Ани, правдивый ее голос, требующий сейчас ответной правды:
– Милый, что с тобой, что с тобой, что с тобой?
Щелкнули замки, заглушив ответ Рема Степановича. Наверняка бодрые какие-нибудь слова, мужественные.
5
Шагать рядом с этим семенящим человеком было трудно. Еще трудней было все время молчать, а Белкин не желал разговаривать, оберегая свой туманец, замерло его перепуганное, потекшее, с трясущимися щеками лицо. Не повернуть ли к дому? Не наплевать ли на эту работенку -
уж больно какую-то выгодную, какую-то легкую? Ничего не стоило взять да и повернуть домой, а деньги эти, восемь этих четвертных - Геннадий притронулся к карману, и бумажки хрустнули, - а их немедленно же вернуть Кочергину. Мол, раздумал, недосуг. И вообще, ну вас с вашими секретами. Ничего не стоило так поступить, даже рванулся было, подался плечами, чтобы повернуть назад. Но не повернул. Там, в доме у Кочергина, появилась Анна Лунина. Все усложнилось теперь из-за этой женщины. В ушах не отжил еще звук ее голоса, слова эти остановились, не уходили: "Милый, что с тобой, что с тобой?.." А с тобой, Аня? Как ты там очутилась, скажи? Зачем это тебе?А этот Рем Степанович, он берет от жизни все самое лучшее. Не промах мужичок. Какая мебель, какие ящики. Спросить бы, почем платил за них. А за Аню?
– Кто он у вас все-таки?
– спросил Геннадий Белкина, и тот понял вопрос, мигом отозвался, да так горячо вдруг заговорил, будто этот же вопрос в нем самом давно стучал в виски:
– Он у нас ого-го еще! Он не погорел, как я. Нет! Этого с ним не случится. Связи у мужика крепче морских канатов. Голова! Личность! А как держится? Ну, крупные неприятности у него, у всякого бывает. Но как держится. С бабой вот времечко решил провести на вершине проснувшегося вулкана. Это так не всякий сумеет, иной бы запаниковал. Наши, среди наших, его Батей зовут. Батя! Одна надежда на него!
– Губы у Белкина, покуда он выкрикивал все это, мелко тряслись. Пришлось ему даже пальцами попридержать их, но и пальцы затряслись.
– Выручит, стало быть?
– спросил Геннадий. Он не мог приноровиться к пробежке Белкина. То обгонял его, то отставал, настигая широким шагом.
– Меня? Обязан!
– Белкин вдруг остановился, настороженно глянул.
– А ты что про меня знаешь? Ты - кто? Курьер? Ну и не вникай.
– Он снова припустил вперед, из одного переулочка сворачивая в другой, путь держа к Садовому кольцу.
Пересекли Кольцо, дальше двинулись по кривеньким, в гору переулочкам, почти таким же, как Последний, Большой Головин и все прочие присретенские. И эти места были отлично знакомы Геннадию. Тут друзей у него было полным-полно. Особенно их было много, когда играл в хоккей. Что за друзья? С иными и драки затевались, улочка на улочку, а все равно - друзья. Свои ребята. Они - для него, он - для них. Отличный народ. Надежный. Если что, выручат. Захотелось очень, вот прямо сейчас, повидать кого-либо из местных парней, из "васнецовских" - таким тут было их прозвище, по дому-музею художника Васнецова. А вот и этот старый дом в один этаж, с деревянным теремком и двухэтажной позади студией.
Как-то раз побывал в нем Геннадий, поглядел на картины, на сказки эти на стенах. Художник, говорят, был замечательный. Все шепотом в комнатах разговаривали. А ведь бедно жил. Личные вещи у художника были ничем не дороже тех, какие остались от старых времен у его, Геннадия, тетки. Из бедной кружки чаек попивал, из мятого самовара. Никаких ковров, никаких штучек заморских на столе. Если что и стояло по углам, что и висело по стенам, то своими руками сделано. А художник и впрямь замечательный, все детство вспомнилось, как вошел и встал перед его картинами, мать вспомнилась, которую забыл, маленьким совсем был, когда умерла. А тут вспомнилась. Встала у одной из картин, начала про нее рассказывать. Тихо, неслышно, но он различил слова, они прошелестели в самой картине, пришли к нему оттуда, от "Спящей царевны" на картине, лицом напомнившей мать, когда она навсегда заснула.
– Сходить надо будет в этот дом, - вслух произнес Геннадий.
Белкин все понял, смышленый дядечка, отозвался, покривив, смяв улыбочкой перепуганные губы:
– Сравниваешь? Тут, конечно, красота, история, но жить-то удобнее в домике Рема.
– Тогда не было такой техники.
– Э, что ты понимаешь! Люди с деньгами тогда так жили, что и нашему Рему во сне не приснится. Есть, есть у иных из нас деньги, много даже, но нет возможности их с толком потратить. Страна у нас для этого ограниченно годная.