Последний магнат
Шрифт:
– В том-то и дело, что к ночи он устанет. Стольких перевидает за день, в том числе и смазливых. А я с утра явлюсь – и завладею мыслями.
– Нехорошо, Сесилия. Грубо-расчетливо.
– А что можете вы мне предложить? Только без хамства.
– Я люблю вас, – сказал он не слишком убежденно. – Люблю ваши деньги, но сильней денег люблю вас, а это уже кое-что. И возможно, ваш отец сделает меня помощником продюсера.
– Я могла выйти замуж за блестящего йельца и жить в Саутгемптоне.
Пошарив по шкале, я поймала не то «Без возврата», не то «Погибшие». Песни в том году пошли хорошие, музыка стала опять
«Без возврата» было не под настроение, и я повертела ручку, отыскала «Собою хороша» – вот мой сорт поэзии. Мы поднялись на гребень взгорья; я оглянусь – воздух был так чист, что различим был каждый листик на Закатной горе, в двух милях от нас. Иногда так поразит это тебя – просто воздух, вольный, незамутненный воздух.
– «Собою хороша, душой мила-а», – запела я.
– Когда будете петь Стару, – сказал Уайли, – вставьте куплет о том, какой из меня получится хороший помощник продюсера.
– О нет, моя песня будет исключительно о нас с ним, – ответила я. – Он взглянет на меня и подумает: «А ведь я смотрел на нее раньше, не видя…»
– Эта строчка прошлогодняя, мы ее теперь вычеркиваем, – сказал Уайли.
– Потом назовет меня «Сеси», как назвал в вечер землетрясения. Скажет, что и не заметил, как я расцвела.
– А вам останется только стоять и таять.
– А я буду стоять и цвести. Он поцелует меня, как целуют ребенка, и…
– Но все это уже есть у меня в разработке, – пожаловался Уайли. – И завтра я кладу ее Стару на стол.
– … и сядет, спрячет лицо в ладони, проговорит, что никогда не думал обо мне как о женщине.
– А-а, успел, значит, ребеночек прижаться во время поцелуя!
– Я же сказала, что стою и цвету. Сколько раз надо повторять: цве-ту.
– Ваш сценарий начинает отдавать дерюгой, – сказал Уайли. – Не пора ли закруглиться? Мне предстоит сейчас работа.
– Потом скажет, что это было нам с ним предназначено.
– Что значит дочь кинопромышленника! Вся в папашу. Халтура в крови. Брр! – Он деланно поежился. – Не дай бог получить в вены порцию такой крови.
– Потом скажет…
– Его роль наперед вся известна. Меня больше интересуют ваши реплики.
– И тут кто-то войдет, – продолжала я.
– И вы быстренько вскочите с кушетки, оправляя юбку.
– Сейчас выйду из машины и пешком вернусь домой!
Мы въехали в Беверли-Хиллс; все вокруг хорошело от высоких гавайских сосен. Голливуд четко разделен на жилые зоны согласно принципу «По одежке протягивай ножки», – здесь вот обитают главы студий, режиссеры, там вон техперсонал в одноэтажных бунгало, и так далее вплоть до статистов. Мы проезжали «руководящую» зону – затейливый архитектурный марципан, и с утра сегодня он выглядел красиво, хотя в самом закоптелом виргинском или нью-гэмпширском поселке больше романтики.
«А вдруг он стал другой, – пело радио, – твой милый, дорогой?»
Терзалось сердце, и дым попал в глаза, и все такое, но я тем не менее считала, что хоть половинный, а шанс у меня есть.
Войду в кабинет и решительно устремлюсь к нему, точно сейчас вот с ног собью или поцелую в губы – а в полушаге от него остановлюсь и скажу «Привет!», так трогательно обуздав себя.Так я и вошла – но, конечно, получилось не по-моему. Стар своими темными красивыми глазищами взглянул мне прямо в глаза и, я уверена, прямо в мысли – и при этом без малейшего смущения. Я стала перед ним, стою, стою, а он только дернул уголком рта и сунул руки в карманы.
– Пойдете со мной вечером на бал? – спросила я.
– А где это?
– В «Амбассадоре» – бал сценаристов.
– Ах, да. – Он подумал. – С вами не смогу. Попозже загляну, может быть. У нас сегодня просмотр в Глендейле.
Мечтаешь, планируешь, а как все потом по-другому выходит! Он сел, и я тоже подсела к столу, примостила голову среди телефонов, как рабочую принадлежность, взглянула на Стара – и получила в ответ взгляд его темных глаз, такой добрый и совсем не тот. Не чувствуют мужчины, когда девушка сама дается в руки. Только и вызвала у него что вопрос:
– Почему не выходите замуж, Сесилия?
Сейчас опять заговорит о Робби, будет нас сосватывать.
– А чем я могу заинтересовать интересного человека? – спросила я в ответ.
– Скажите ему, что любите его.
– Значит, самой добиваться взаимности?
– Да, – сказал он с улыбкой.
– Не знаю… Насильно мила не будешь.
– Да я бы сам женился на вас, – неожиданно сказал он. – Мне чертовски одиноко. Но слишком я старый, усталый и ни на что уже не в силах отважиться.
Я обошла стол, шагнула к нему.
– Отважьтесь на меня.
Он взглянул удивленно, только тут поняв, до какой жуткой степени у меня это всерьез.
– Ох, нет, – сказал он почти жалобно. – Кино – вот моя жена теперь. У меня мало остается времени. – И тут же поправился: – То есть совсем не осталось.
– Я вам не нравлюсь, Монро.
– Нравитесь, – сказал он и произнес те самые, вымечтанные мной слова, да только по-другому. – Но я никогда не думал о вас как о женщине. Я ведь вас ребенком знал. Я слышал, вы собираетесь замуж за Уайли Уайта.
– И вам это – все равно?
– Нет, нет. Я хотел предостеречь вас – подождите, пусть он года два продержится без запоев.
– У меня и в мыслях нет выходить за Уайта.
Зачем он свернул разговор на Уайли? И тут, как у меня по сценарию, кто-то вошел. Но я догадалась, что Стар сам нажал скрытую кнопку.
Минуту эту, когда мисс Дулан возникла позади меня со своим блокнотом, я всегда буду считать концом детства. Девочкой боготворишь кого-нибудь и без конца вырезаешь его снимки из журналов. Именно так боготворила я эти глаза, что, блеснув на тебя тонким пониманием, тут же ускользают, уходят опять в свои десять тысяч замыслов и планов; это широколобое лицо, стареющее изнутри, так что на нем не морщины случайных житейских тревог и досад, а бледность самоотрешения, печать молчаливой борьбы и нацеленности – или долгой болезни. Для меня этот бледный огонь был красивей всех румяных загаров со всех океанских пляжей. Стар был моим героем – фотоснимком, вклеенным в девчоночий школьный шкафчик. Так я и сказала Уайли Уайту, а уж если девушка признается своему «номеру второму» в любви к «номеру первому», – значит, она любит не шутя.