Последний из оглашенных
Шрифт:
— Я и говорю, спился ты совсем! Хоть две страны, как бутылки про запас, оставил… Бутылка ведь тоже вертикальна!
С вертикали само собой перешли на женщин. Почему же это он их не лечит?
— Опоздал. Как мужчина я им больше не интересен, никакого виталина не излучаю. А чтобы лечить, их завлечь надо, чтобы поверили: они так устроены. А мы другие… зачем же иначе Создатель такую стену между нами построил, как целомудрие? Потому что женщина создана на один раз, чтобы зачать. И это в ней навсегда: она застенчива, за стеной, за стенкой, понимаешь? Она — изначальна.
— Ты про Лилит, что ли?
— Про какую еще Лилит?
— Прародительницу рода человеческого…
— Что, еще одна гипотеза?
В растерянности огляделся я по сторонам, увидел полочку с посудой.
— Это ты прав, добра я не нажил… А помнишь, я тебе все истину собирался выдать?
— Конечно, помню. Много раз!
— Много раз обещал или не выдал?
— Какая разница, наверно, поровну.
— Ну и дурак! Совсем ты стал, доктор, дурак! — Павел Петрович счастливо засмеялся. — Врастяжку бы тебя, да пороть как русского.
— Почему как русского?
— Тот же, как ты сказал, геофизический смысл: врастяжку, потому что страна у нас такая, растянутая по параллелям, а пороть поперек, дабы придать тебе хоть некоторую меридиональность.
— Значит, русские, по-твоему, параллельный народ?
— Соображаешь уже. Конечно, параллельный — по линии наименьшего сопротивления. Все лежим, ждем-с. Разлечься и разложиться разве не синонимы? А время свое пропиваем: меридиан — он ведь время измеряет! Хотя отдельные вертикальные герои встречаются… вверх тянутся. Петр, ты думаешь, с чего такой длинный? Вот он меридиональный. И упомянутый Чехов. Тоже ростом вышел…
— Это уже география, а не геофизика.
— Не умничай. География тоже наука вовсе не школьная. Тут уже история с географией… Почему-то в наше время это выражение имело иронический оттенок. Ничего смешного! Параллельные империи все вширь от дома по суше растекались, метрополия растворялась в империи, а меридиональные — все вплавь, дом свой нетронутым оставляя. Но как ни расширяйся, а соединить время с пространством воедино никому не удавалось — ни Александру Македонскому, ни Чингисхану с Наполеоном, ни Гитлеру со Сталиным. Вот чемпионы параллели! Что им Галлилей… для них всегда Земля плоской оставалась, вот они и доходили до ее край-ности.
— Мне во всей географии больше всего нравилась средневековая картинка, как монах за край Земли заглядывает…
— Мне тоже она нравилась. Он ведь не только с любопытством, а с трепетом, на коленях заглядывает, вцепившись в край Земли как за спасательный круг. А эти исторические монстры безоглядными всегда были. По ним уже разрывы времени начинаются, эпохами потом называются. Потому что география не только историческая, но и политическая наука. Слыхал я, что власть наша уже и на само время посягнула. Большевики — те с календаря начали да с алфавита, так что до сих пор непонятно, почему Рождество после Нового года, а слово письменное потеряло свою твердость и окончательность. А эти попробовали было с языком — не по силам, тогда сокращать меридианы начали, чтобы народ время вообще перестал замечать и не проснулся. Боятся они его, что ли?
— Как не бояться… Про время ты хорошо отметил. Нету его у них. Мешает оно им.
— Им все мешает! Я почему еще в пещеру закопался? Заметил, что всем мешаю. Пробовал лечиться и заметил, что все всем стали мешать: больные — нянечкам, врачи — медсестрам… В чем дело, думаю? Вот и пошел сам лечить. А власть у нас как была народная, так ею и осталась: состояние народа всегда в ней первой отразится! Стало ей все мешать, не только урожаи и пожары, а больше всего народ этот, который она собой выражает. Не любят они в зеркале
отражаться, вот что! — а ведь каждый день приходится бриться по протоколу. Отразятся, порежутся ненароком и думают, глядя на себя, что все такие, что и народ такой — хоть бы его вообще не было! — вот и давят как на больной зуб, а вырвать боятся. А народ что? Не дай бог как зевнет да встанет! Примет меридиональное положение… Кровищей собственной, конечно, умоется, шило на мыло поменяет, но добьется такой власти, чтобы ей покориться.— Так ты тоже придерживаешься точки зрения, что каждый народ заслуживает той власти, которую имеет?
— Как, по-моему, и ты. Не ты ли заявлял, что власть, слава и благо (деньги) — это то, что копится всем миром, а потом распределяется верхушкой, и те, кому ничего не достается, называются народ?
— Возможно. Это триединство еще в Библии сформулировано как слава мира. Власть и слава — такая же перестановка трех букв, как Россия и СССР.
— Надо же! «Народ-языкотворец»… И звук не врет. Только я бы прибавил к этому триединству еще и зло. Оно тоже копится всем миром. И тоже неизбежно узурпируется властью, чтобы быть потом распределенным в той же пропорции. Так что те, кто получают по минимуму, тоже народ, зато менее грешны. И это единственное оправдание власти — быть ответственной за общее зло. Потому, быть может, и «от Бога», что в наказание.
— Не чересчур ли нам его уже досталось?
— Чересчур. Для этого и требуется покаяние. А то все вокруг виноваты, кроме нас самих. Оттого мы всегда параллельны собственной истории, что в собственных глазах невиновны. Муки на месте совести. Оттого и власть на месте закона. Она-то хоть самопожирает себя, как и положено злу. Это она, когда приходит ее время, себя свергает, а не народ.
— Так какие же народы все-таки меридиональные?
— Японцы да англичане. Впрочем, про других не знаю, не слышал.
— А пересеченных народов, что ли, нет?
— То есть как это?
— Вот и ты, Пепе, какаешь! — торжествовал я. — Таких, чтобы параллель с меридианом пересеклись?
— Не думаю. Разве что всех русских выпороть…
— По-моему, это уже не раз было… не помогло.
— Убедил, — вздохнул Павел Петрович. — Значит, и не будет таких народов со знаком плюс.
— А евреи что?
— Что евреи! Рассеянный народ. Солью земли себя полагают. А ведь соль — что? — самое растворимое вещество. Про евреев ничего не известно, кроме того, что они есть. Только они эту тайну никогда никому не выдадут.
— А почему? Может, их тайна, что именно они этим плюсом, а не полюсом владеют?
— Интересная идея… надо подумать. Значит, так много у нас плюсиков? А что это тебя, доктор, так евреи заинтересовали? Ты сам-то часом не еврей? Впрочем, нет: ты — дурак.
— Просто меня часто за еврея принимали…
— А ты и обижался. Я тебе скажу, что мне один старый мудрый еврей сказал: все — евреи, только не все об этом знают.
— Они, значит, про себя знают, а мы про себя нет?
— Может быть, и так. Только никакой другой тайны у них нет. Они есть, и нет их. Это и есть их главный секрет. Поэтому они его никогда и не выдадут.
— Хитро говоришь.
— А иначе про них нельзя.
— Почему?
— Опасно. Того и гляди засосет, и в тайну провалишься. Или сам в тайну превратишься.
— Это уже не геофизика и не география, а метафизика.
— Опять умничаешь. Тоже мне Эйнштейн… Сколько, говоришь, у тебя дипломов?
— Ну, пять-шесть…
— Шестой-то зачем?
— Как раз диплом нарколога, причем американский.
— Так и повесь его в сортире!
— Там и висит.
— Вот это по-нашему! А я и без дипломов не пью. А почему?