Последний день Америки
Шрифт:
Сибирскую или северную тайгу надо обязательно увидеть с большой высоты. И тогда потускнеют, скукожатся, сами собой сойдут на нет засаленные, трескучие заклинания профессиональных, так сказать, защитников природы. Господа, ваши тревоги о том, что человек уничтожает Землю, может, отчасти и обоснованны, но после восьмичасового полета над бескрайним, безбрежным, однообразным, утомительным таежным пейзажем начинаешь понимать: да, конечно, на огромном здоровом теле Земли иногда встречаются прыщики, язвочки, царапинки, расчесы… Однако это несущественные мелочи по сравнению с нетронутой, девственной, необъятной площадью тайги! Язвы и нарывы – это наши большие города с населением более миллиона человек. Да, для нашей планеты они являются нарывами, полными гноя. Его жители, выросшие в душной, пыльной, нездоровой
Пролетаем над Белым морем. Далеко впереди виднеется береговая черта Кольского полуострова. Дикий край. Самолеты, пароходы и дирижабли тут не «ходют». Равно как и поезда. Зато красота какая!
Еще полчаса полета над огромным полуостровом, похожим на голову неведомого зверя, и среди зелено-коричневых сопок появляется закрытый военный городок, построенный для обслуживания секретного проекта «Зевс». Проект предназначен для связи с подводными лодками, находящимися на боевой службе. Возможно, и мне с борта «Барракуды» придется пользоваться его «услугами».
Наш самолет снижается. Еще минута полета над лесистыми сопками, и впереди по курсу покажется бетонная ВВП военного аэродрома. Чуть дальше будут видны кварталы однотипных пятиэтажек, образующих замысловатый рисунок кварталов и улиц. Знакомый кусочек цивилизации – Североморск.
Боже, сколько воспоминаний связано с этим крохотным городком, на две трети населенным военными моряками! Я даже приблизительно не смогу подсчитать, сколько раз с коллегами по «Фрегату» прилетал сюда для пересадки на какую-нибудь посудину, должную доставить нас в район будущей работы. Двадцать, тридцать, а может быть, и сорок.
Сам городок я знал плохо. Неудивительно. После посадки к борту самолета подкатывал автобус; мы перегружали огромные сумки со снаряжением и личными вещами, коих набиралось по три-четыре штуки на брата, и тряслись к пирсу. Там процедура перегрузки повторялась, после чего корабль или вспомогательное судно отваливало от «стенки» и пыхтело по длинному заливу к открытому морю. Таким образом, в главной флотской гавани мы практически никогда не задерживались.
Сегодня данный порядок будет нарушен. Мне не придется пересаживаться на военный корабль, заселяться в каюту и пару суток отсыпаться перед тяжелой, изнурительной работой на глубине, пока «пароход» тащится в нужный район. Сегодня нас с Горчаковым разместят на специальном судне, стоящем у «стенки». В кормовой части судна имеется нечто похожее на небольшой плавучий док. Именно в нем и скрывается чудо инженерной мысли – подводная лодка сверхмалого класса «Барракуда».
После размещения судно не отдаст швартовы, а останется у «стенки» на неопределенное время. Мы же совершим экскурсию на борт сверхмалой подлодки, где главный конструктор, инженер и испытатель проведут со мной первое ознакомительное занятие. Ну а завтра начнутся трудовые будни по изучению теории.
Все шло по заранее спланированному Горчаковым распорядку: размещение, сытный обед в кают-компании, часовой отдых. Потом мы переместились в плавучий док, где и начался цирк с конями и оркестром.
– Товарищ генерал-лейтенант, прошу прощения, но… – подбежал к нам бледный капитан третьего ранга.
– Что «но»?
– Заклинило. Верхний рубочный люк заклинило, – сбивчиво пояснил моряк.
– Как заклинило? – не понял Горчаков. – Что это значит?
– Это значит, что мы не сможем попасть внутрь, – вздохнул главный конструктор.
– Но две недели назад мы с вами попали на борт безо всяких препятствий! Что случилось с люком, капитан третьего ранга?
– Должно быть, что-то с запорным механизмом. Наверное, из-за резкого температурного перепада, – пролепетал офицер.
– Так! – сказал Горчаков, и глаза его стали
наливаться дурной кровью.Потом он не меньше минуты вопил, как тот Джельсамино. Это с ним редко, но случается – как реакция на чью-то безалаберность.
Я предусмотрительно отошел подальше и ржал, как пикирующий Пегас. А что еще оставалось делать человеку, которого в скором времени должны запихать в утробу титановой малютки? Мне предстояло пройти на ней через всю Атлантику и как минимум шесть раз покинуть через этот чертов люк.
Стоя у хвостовой части подлодки, я представлял, как спустя два месяца пути пытаюсь открыть заклинивший люк и хохотал, держась за живот…
Люк был успешно открыт ближе к вечеру, и пока специалисты разбирались с ремонтом запорного механизма, мы все же проникли внутрь через шлюзовую камеру и приступили к ознакомительному занятию.
По мере того как три спеца вводили меня в курс дела, я не переставал восхищаться тем, насколько продвинутым было оснащение подлодки. В эти минуты даже московский тренажер казался мне детской игровой приставкой в сравнении с настоящей «Барракудой». Чего здесь только не было! Два хранилища для продуктов: обычное, состоящее из множества выдвижных ящиков, и объемный холодильник с различными зонами охлаждения. Туалет, трансформируемый в душевую кабину, и неплохо обустроенный камбуз. Вещевой шкаф, собранный воедино с оружейной пирамидой, и навороченная развлекательная система… Но более всего меня заинтересовало рабочее место командира подлодки. Нет, то кресло перед мониторами и пультом управления, которое я видел внутри тренажера, почти в точности повторяло «натуру». Однако имелись и некоторые отличия. Во-первых, командирское кресло в действующей «Барракуде» имело кучу настроек и по виду напоминало катапультное кресло военного самолета. Во-вторых, парочка мониторов на тренажере была бутафорской. Здесь же, после того как инженеры включили питание, ожило и засветилось сочными цветами буквально все: и мониторы, и табло, и сигнальные лампочки. В-третьих, чуть ближе к кормовой переборке находилось спальное место, коим создатели тренажера решили пренебречь – дескать, кровать она и есть кровать.
В целом же я остался доволен увиденным. Более того, внутри «Барракуды» я почувствовал неуловимую атмосферу настоящей подводной лодки. Здесь даже запах в точности соответствовал запаху в отсеках большой субмарины. В памяти сами собой возникали картинки из молодости, когда я, будучи курсантом, ходил в боевые походы и с трудом привыкал к жизни в ограниченном пространстве…
На следующий день стартовала подготовка к длительному путешествию. Каждое утро начиналось с теоретических занятий, проходящих прямо на судне. В основном занимались в так называемом «доковом отсеке» – у борта «Барракуды» или внутри нее. А иногда прямо в моей каюте.
Признаюсь честно: я не сразу сумел убедить себя в том, что поход через Атлантику на этой малютке возможен. Пару недель я слушал речи инженера, испытателя и конструктора и тихо обалдевал от их уверенности.
«Конечно, вы останетесь на берегу в теплых и уютных квартирах, – подначивал я сам себя, – а расхлебывать заваренную вами кашу придется мне в одиночку…»
Однако по мере осмысления преподносимого материала, моя уверенность крепла.
Однажды утром, скобля щеки бритвенным станком, я вдруг поймал себя на том, что мысленно просчитываю действия по поиску ядерных зарядов у побережья Штатов.
«Неужели вы им поверили, Евгений Арнольдович? – спросил я у своего отражения. И, скептически улыбнувшись, ответил: – Насчет «поверил» – не знаю. Но отступать поздно. Механизм уже запущен, и до старта операции осталось три месяца…»
Ровно через три месяца насыщенные будни подготовки к походу закончились. Признаюсь: за это время я узнал много нового из того, над чем раньше не приходилось задумываться. Не приходилось не потому, что не хотелось или казалось недосягаемым. Просто на флоте так принято: каждый занимается своим делом. Штурманы – изучением карт и прокладкой маршрута. Минеры-торпедисты – оружием. Связисты – связью и прочими электронными штучками… А на «Барракуде» я оказался единственным членом экипажа, в обязанности которого входило все вышеперечисленное. И даже больше.