Чтение онлайн

— Езжайте неспешно за мной. О вашем атамане вся Москва наслышана, а когда Ермаковы сеунщики [14] привезли государю Ивану Васильевичу сибирские меха числом немеренным, многие из нас просились в поход за Каменный Пояс в полк воеводы Семена Болховского. Да в тот полк набирали стрельцов не в Москве, а на востоке, где-то в Перми, в Свияге, да еще, сказывали, от Строгановых были людишки.

Матвей Мещеряк пошел по утоптанной снежной дороге впереди обоза рядом с низкорослым стрелецким сотником, одной фразой заставил собеседника на всю жизнь перестать сожалеть о том, что не попал тогда в новый сибирский поход:

— Стрельцы

того несчастного воеводы за малым числом в первую же зиму поумирали от голода. Князь Семен, не упрежденный о делах сибирских, облегчая стрелецкие струги на переволоках, повелел оставить едва ли не б'oльшую часть съестного припаса. Мыслил прокормиться среди местных жителей, да хан Кучум не очень хлебосольным хозяином оказался. Вот так-то, брат Степан, добывается сибирский ясак.

Стрелецкий сотник споткнулся на ровном месте, гримаса ужаса исказила полнощекое лицо, глаза широко раскрылись от удивления:

— Матерь божия! Надо же такому случиться! Неужто и воевода Мансуров тако же оплошает, как оплошал князь Болховской? Что тебе, атаман, ведомо об этом?

— Слух был, когда мы с Печоры-реки перешли на Каму и прибыли в Соль-Камский городок, что воевода Мансуров уже ушел за Каменный Пояс с большим отрядом стрельцов. И сказывали нам строгановские люди, будто взял он с собой изрядный запас ратного и харчевого довольствия. Кабы знали мы в Кашлыке, что воевода идет к нам, не оставили бы ханскую столицу татарам. — Последние слова атаман Мещеряк проговорил с заметной долей печали, что по неведению ему и казакам пришлось оставить кровью политую сибирскую землю во власти коварного Кучума. «Кто знает, каково теперь, в лютую зиму, воеводе Мансурову и его стрельцам приходится, — подумал со вздохом Матвей, — вместе, глядишь, сдюжили бы стоять против татарского воинства…»

Встречные жители Китай-города уступали дорогу казацкому обозу, где на санях бугрилась укрытая парусиновым полотном поклажа, а по бокам сидели с измученными, почерневшими от морозного ветра лицами странные диковатого вида люди с пищалями в руках. Из-под закрытых ворот неистовым лаем их провожали разномастные собаки, щедро обнажая мощные клыки. Стрелецкий сотник, время от времени продолжая покачивать головой, переживая жуткую смерть собратьев в далекой Сибири, на ходу пояснял Матвею, какие строения разместились на Никольской улице, по которой они приближались к московскому Кремлю:

— Вот эти хоромы по левую руку — бояр Шереметевых, а вон в том по правую руку срубовом доме с пристроем проживает великий человек, государев печатник, бывший дьякон Иван Федоров. Этим летом в печатном дворе выпечатана им вторая книга на Руси — «Часословец». Печатный двор подальше будет. Вот слева дома знатных людей московских Телятевских, а вот справа Никольский греческий монастырь. Вона как чернокафтанники чистят подворье после бурана, только подрясники на ветру треплются! Рядом с монастырем и есть постройки печатного двора и жилье для тамошних умельцев. Теперь по правую руку Заиконоспасский белокаменный монастырь, а насупротив него, за кирпичными стенами, старейший в Москве Богоявленский монастырь, поставленный, как говорят монахи, еще при московском князе Данииле Александровиче. Чуток подальше, на Ильинке, хоромы князей Шуйских, там несколько крепких, за дубовыми воротами, подворий.

«Повидаться бы с князем Шуйским да порассказать славному воителю о походах Ермака Тимофеевича», — пронеслось в голове Матвея Мещеряка, в то время, как словоохотливый сотник продолжал рассказывать о строениях Никольской улицы.

— Ну и вот, по левую руку на весь Китай-город стоят, как видишь, атаман, торговые ряды, а у стены справа Земский двор. Вам надобно явиться туда, а уж они скажут, где вам поселиться да когда предстать пред государевы очи. Но прежде, конечно, вам надо повидать думного дьяка Дружину Пантелеева, главу Казанского Дворца. Мимо него вам к государю Федору Ивановичу не пройти. Да и государева шурина Бориса Федоровича Годунова не миновать одарить соболями. На его сестре Орине Годуновой женат сам царь Федор Иванович, потому он у государевой постели первейший советник, а иные промеж себя открыто величают Бориса Федоровича истинным правителем Московского царства. Говорю вам это, казаки, чтобы вы в речах своих простолюдинских какую охулку не допустили. Кругом послухи с поросячьими ушами, а слово, ведомо вам, не птаха, вылетело из-под усов, так сызнова не ухватишь и за зубы не запихаешь. А вот и Земский двор. Туточки вас примет дьяк Ларион, укажет место,

где стоять вам на посте. Поклонитесь ему каким-нибудь подношением, он отдарит вас щедрой улыбкой, да и в делах московских может какую ни то лепту полезную принести.

— Спаси бог и тебя, сотник, — поблагодарил провожатого атаман Матвей, развязал котомку, которую всегда возил с собой в санях, вынул переливчатую соболью шкурку, протянул служивому. — Возьми в гостинец от казацкого воинства, Степан. А в церкви будешь — поставь поминальную свечу перед иконой за упокой души атамана Ермака и всех казаков, погибших в Сибирском царстве.

Стрелецкий сотник с нескрываемой радостью принял соболя, сунул его за пазуху кафтана, поблагодарил казацкого атамана:

— Бог даст, еще свидимся, атаман Матвей! Москва — большой город, да улочки, сам видишь, тесноватые. Нужда будет — сыщи меня в стрелецкой слободе за Москвой-рекой, авось чем и пригожусь. Домишко мой поменьше расписных хором князя Шереметева, с резными наличниками, да тамошние жильцы хорошо знают, где я провожу свои дни, когда не на службе, аккурат над обрывом реки стоит, а над водой близ окраины слободы, небольшая осокоревая роща, место приметное. Теперь стучись в ворота Земского приказа, дьяк Ларион, должно, уже воротился после обеда к службе.

Узенькие хитроватые глазки седовласого дьяка Лариона враз округлились, когда с поклоном атаман Матвей вынул из-за пазухи заранее приготовленного соболя, разгладил искристый мех рукой, положил его на стол перед дьяком.

— Прими, дьяк Ларион, в поклон от всех казаков, покоривших Сибирское царство, этого соболя-одинца, [15] да укажи, где нам стан держать, да как известить государя и царя Федора Ивановича о привозе нами собранного с сибирских народцев государева ясака.

Соболь-одинец исчез в ящике дьякова стола, словно и не покидал никогда своего укромного лесного жилища, да так быстро, что Матвей Мещеряк и глазом не успел моргнуть.

— Все ли твои казаки дошли, атаман? И в сохранности ли государев сибирский ясак, о котором ты только что сказывал, не своровали ли сколько шкур по дороге? Известил великого государя и царя Федора Ивановича чердынский воевода Василий Пелепелицын, что возвращается из Сибири Ермаковское воинство малым числом, а стрельцов головы Ивана Глухова с излишним ратным вооружением, от Ермака оставшимся, он оставил на Чердыне для бережения от татар. Велики ли человеческие потери в вашем сибирском походе? Сколь вас числом теперь, атаман, и где ваш обоз? — ласково, почему-то полушепотом осведомился дьяк Ларион, натягивав поглубже на седые космы песцовую высокую шапку.

«Знал бы ты, дьяк, какое излишнее оружие оставили мы чердынскому воеводе!» — улыбнулся своим мыслям Матвей, но вслух сказал о другом:

— Во двор сюда въехали мы на тринадцати санях, а всего нас возвратилось из Сибири девять десятков человек в полном здравии, да десятка три оставили на излечение в Нижнем Новгороде, поопасился я везти их по морозу в Москву, могли скончаться, поскольку все ранены в сибирских баталиях. Государев ясак довезли в сохранности, ни единой собольей шкурки не продали себе в пропитание, а кормились тем, что от атамана Ермака Тимофеевича получили в зачет ратной службы. Государев ясак сдадим по описи, писанной самим атаманом и за его войсковой печатью, чтоб никакого убытку не случилось. Скажи, дьяк Ларион, а посыльщики от атамана Ермака Тимофеевича Иван Александров сын Черкас да Савва Болдырь с товарищи в Москве ли? Быть может, и мы к ним пристанем жить общим котлом, тамо у нас добрые знакомцы, они помогут нам быстрее и без порухи обжиться в Москве — город велик и в нем свои порядки, казакам не ведомые! Мало ли что натворить могут, сами того не желая!

— Идем, атаман, на подворье, оттуда укажу, в каком месте ваши посыльщики уже два года с лишком проживают. — Дьяк Ларион довольно резво для своих годов поднялся на худых длинных ногах, набросил на плечи просторный тулуп с ярко-синей бархатной подкладкой и вслед за Матвеем вышел на резное крыльцо двухэтажного дома Земского приказа. Отсюда через высокий тесовый забор он указал на длинные одноэтажные срубовые строения с добрым десятком печных труб, три из которых дымились сизыми столбиками, уносимыми легким ветром вдоль Никольской улицы к Никольским же воротам Кремля.