Последний алхимик
Шрифт:
— У меня есть нечто большее, чем золотая жила. У меня есть человеческий разум. — С этими словами король приказал принести много мер свинца и призвал к себе придворного алхимика. — Покажи-ка этому человеку с Востока, как ты превращаешь свинец в золото.
И алхимик, справедливо опасаясь разоблачения, тихонько проделал все превращения. Но хотя от многих людей не составляет труда отгородиться, сделать что-либо втайне от Синанджу еще никому не удавалось. Мастер с легкостью превратился в безмолвную тень алхимика и стал смотреть, действительно ли тот превратит в золото свинец.
Так и вышло, он смешал
И снова алхимик получил в уплату за труды золото, и опять он вернул больше, чем в предыдущий раз, и так до тех пор, пока королевская казна не опустела. Имея столько денег, алхимик и вероломный министр частично пустили их на нечто более ценное, чем любое богатство, — они перетянули на свою сторону армию, после чего уже в королевскую казну не вернулось ни крупицы золота.
Но прежде чем алхимик и министр захватили трон, к королю явился Мастер Го и рассказал о заговоре. Алхимик ударился в бега, прихватив с собой только малую часть золота и свою тайну. Король отблагодарил Го тем, что вручил ему немного золота, сделанного неверным алхимиком.
Но Мастер Го отверг его.
— Ваше Величество, для вас это золото, возможно, годится, но для нас оно проклято. Я видел, из каких ингредиентов оно делалось, и что-то в них было такое, что лишает силы самое тренированное тело.
— Не хочешь ли ты сказать, Мастер Синанджу, спасший короны Арагона и Астурии, явивший нам свою мудрость и величие, что это дурное золото?
— Нет, Ваше Величество. Это золото хорошо настолько, насколько им можно расплачиваться, покрывать для красоты разные вещи, использовать для изготовления каких-то инструментов, но для нас оно является проклятым.
И тогда король дал Мастеру Го хорошего золота, на котором не было проклятия и не было клейма неверного алхимика с изображением аптечной колбы.
Спустя столетия это клеймо обратило на себя внимание Мастера Чиуна, но осталось не замеченным запальчивым и непочтительным Римо. Вот как упрямец Римо навредил своему телу, ибо ему важнее дурные белые привычки, нежели слава Синанджу.
— Ты приплел к старинной легенде какую-то отсебятину, папочка, — сказал Римо. К тому моменту, как Чиун кончил свой рассказ, он уже сидел на кровати. У него было такое чувство, словно от этого рассказа в жилах у него вместо крови потекла газированная вода. — Я-то думал, летописи вечны и незыблемы. И переписывать их нельзя.
— Все, что я добавил к истории, — это история. Неужели, держа на теле эту подвеску, ты ничего не чувствовал?
— Я злился, что ты ко мне привязался.
— Любая глупость вроде злости и раздражения притупляет естественную чувствительность. Похоть, жадность — все это притупляет чувствительность. И чем сильней эти вспышки, тем хуже мы воспринимаем действительность, — сказал Чиун.
— Но ты ведь тоже злишься. Ты все время злишься!
— Я
никогда не злюсь, — возразил Чиун. — От твоих упреков у меня кровь вскипает!— Когда мне станет лучше?
— Никогда. Ты испорченный ребенок, Римо. Придется это признать.
— Я имею в виду свое физическое состояние. Когда я поправлюсь?
— Организм сам скажет.
— Ты прав, — вздохнул Римо. — Не надо было и спрашивать. — Он допил воду и встал с кровати. Было приятно вновь ощутить радость движения, хотя пока ему приходилось думать о каждом шаге.
— А что входило в состав реагентов, которые использовал этот алхимик? Мастер Го пишет что-нибудь о яде?
— Разве твое тело не распознало яд? Разве тебе нужен был радиометр, когда мы были на заводе в Мак-Киспорте?
— Радиация. Уран! Он делал золото с помощью урана! А тебе не кажется, что тот уран, который сейчас все ищут, как раз и идет не на производство бомб, а на изготовление золота? Что если кто-то заново открыл старинный секрет?
— Нет, не кажется, — сказал Чиун.
— Но почему?
— Потому что я не забиваю себе голову такими тривиальными вещами. Римо, я снова спас тебе жизнь. Я не хочу этим похваляться, но это правда. И для чего? Чтобы ты маялся дурью? Мы что, должны металл сторожить? Или может, мы обыкновенные рабы? Я научил тебя премудростям Синанджу, чтобы ты приумножил свою славу и славу Дома Синанджу, а мы тут решаем задачки! Неужели я стану над этим размышлять? Я скажу тебе, о чем я думаю. Я думаю, нам надо покинуть сумасшедшего императора Смита, ибо ему никогда не захватить трон. Мы должны служить настоящему монарху!
Римо прошел в ванную и умылся. Он уже достаточно наслушался. Теперь он без конца будет слушать, как он чуть себя не погубил.
Зазвонил телефон. Чиун снял трубку. Римо догадался, что звонит Смит. Полились цветистые заверения в преданности, велеречивые славословия в честь мудрости Смита, а в завершение трубка легла на рычаги, положенная величественным движением руки, похожим на тот жест, каким торжественно ставят розу в золоченую вазу. Но на этот раз из уст Чиуна прозвучало в завершение нечто необычное.
— Мы развесим их черепа на стене Фолкрофта и будем поносить их ничтожество и воспевать вашу славу, — сказал Чиун Смиту.
— Что происходит, папочка? — встрепенулся Римо.
— Ничего особенного, — ответил Чиун. — Не забудь промыть ноздри. Ты ими дышишь.
— Я всегда промываю ноздри. Кого это нам надо прикончить?
— Никого.
— Но ты ведь сказал, что мы развесим черепа по стенам. Чьи черепа?
— Я сам не понял, о чем он толкует, этот Смит. Сумасшедший.
— Кто?
— Никто. Какие-то люди окружили крепость, которую он называет санаторием. Не забудь, пожалуйста, про ноздри.
— Фолкрофт окружен?! Все может пойти прахом!
— Да мало ли безумцев!
Римо направился к телефону. Ноги еще не вполне слушались, и ему приходилось переставлять их с усилием, так что походка у него была какая-то нескладная, как когда-то давно, еще до обучения у Чиуна. Он позвонил на коммутатор мотеля и сделал заказ. Он не был уверен, что секретными кодами удастся воспользоваться в открытую, но другого выхода не было: если Смита и Фолкрофт захватят, все и так погибнет.
Смит ответил сразу.