Последние каникулы
Шрифт:
— Ты, Славик, не кипятись, этот «детский сад» тебя вместе со штангой поднимет и узлом завяжет, — острили школьники, но вряд ли кто-нибудь из них верил в успех горожанина.
— А помнишь, помнишь, как Славка велел тебе сразу большой вес поднимать? Давай, мол, сразу с предельного веса начнем — кто больше? А ты спокойно ответил: «С большого веса даже рекордсмены не начинают, они к предельным напряжениям подходят постепенно!..»
Толик улыбнулся: разумеется, он помнил. И радовался теперь, что правильно все рассчитал, начав с легкой штанги. А когда Славка поднял восемьдесят, но не справился с девяностокилограммовым весом, стало ясно, что именно Толик сегодня будет праздновать победу.
Радостный вышел Толик на улицу. Рядом шла Маринка, по ее глазам было видно, что она довольна выступлением брата на соревнованиях сельского масштаба…
— Толичек! — позвала из кухни бабушка. — Иди завтракать, все готово.
— Иду, — отозвался он. И, надевая свитер, обратился к Маринке: — Ты, сестра, живи тут вольно, никого не бойся. Если что — помни, кто я! Если кто обидит, дай знать письмом. Я приеду, с обидчиком живо разберусь, будь уверена.
Маринке нравились такие слова, и совсем не потому, что ей могла понадобиться защита, — ее никто не обижал, — но ей нравилась его готовность, его смелый, боевой характер.
— Толик, время идет! Торопись, милый, поезд ждать не будет — тутукнул и покатил дальше.
Он махнул сестре на прощание и вышел в кухню. Полил на руки воды из кружки, прикоснулся холодными ладонями к лицу, взял полотенце и снова вернулся к Маринке.
— Эх, сестра, жаль расставаться с тобой, не все я тебе высказал, но, сама видишь, надо. Как говорится, прости-прощай!..
— А по-научному — чао-какао! — рассмеялась Маринка.
Он тоже рассмеялся, уловив веселую иронию в словах сестры. Бросил полотенце на спинку стула, просто ответил:
— Не знаю, как по-научному, а мне действительно пора… Бабушка, что мне делать, я ни разу в жизни не завтракал так рано!
На столе, зажаренная с ветчиной и сметаной, стояла яичница, в тарелке лежали два ломтика черного хлеба и соленый огурец. Но есть не хотелось. Он пожевал огурец, выпил чаю и встал.
Бабушка поворчала, что он ничего не съел, а когда внук начал одеваться, стала говорить:
— Передавай, голубок, наш поклон маме и отцу да летом опять приезжай. У нас хорошо летом — простору много, лес, поле, река. С дядей Николаем на тракторе поработаешь.
— Благодарю, бабушка, на тракторе — это бы хорошо, но летом вряд ли получится: спартакиада школьников летом, практика на заводе. Пускай лучше Маринка к нам в город приезжает, ей у нас тоже понравится.
Дал бабушке поцеловать себя в щеку, надел шапку, пальто и вышел из дому.
Заскрипел под ногами снег, на небе засверкали звезды, а над лесом покатилась круглая белая луна.
Где-то на краю села скулил от холода и скуки одинокий пес. Толик долго слушал его жалобный голос, чувствуя, как под одежду пытается забраться крепкий мороз. Надвинул на лоб шапку и прибавил ходу.
Когда он ехал сюда, стоял день, светило солнце. Людей с поезда сошло много, так что на дороге он был не один. Дорога спускалась с холма и поднималась на холм, потом начался лес — тишина, много света, снега и голоса людей, звонкие, чистые на морозе…
Теперь все не так: ночь, звезды, луна. И ни души. Он засунул руки в карманы пальто, еще прибавил шагу. Только снег под ногами: крру, крру… Вот и лес — будто огромное мохнатое чудище. Над дорогой нависли заиндевелые, заснеженные лапы сосен и елей. Деревья потрескивают — мороз-воевода ходит по лесу, гремит ледяным посохом. Несильный верховой ветер сбивает с ветвей снег, и он сыплется за воротник,
холодный и жесткий, словно битое стекло.В стороне от дороги, в снегу, послышалось глухое мычание — кто-то вздохнул, тяжело и протяжно.
«Чей это стон? Или мне показалось? Может, медведь?.. Шатун!.. Я читал про шатунов… самые опасные медведи…»
Толик медленно повернул голову. Но увидел снег, деревья, косые тени и темную полоску кустарника.
«Почудилось… Хорошо, если бы где-нибудь поблизости были люди…»
«Во-уу», — громче, протяжнее прогудело по лесу, И мальчику показалось, будто эхо повторило звук.
«Кто здесь воет?.. Волки?.. Окружают меня? Куда же я денусь? На дерево? Но как залезешь в тяжелом пальто и сапогах?.. Неужели конец?.. Скорей от этого места, скорей. Не может быть, чтобы на станцию шел я один. Я иду медленно, а надо быстрей, быстрей. Может, смогу догнать тех, кто впереди. Или кто-то выйдет мне навстречу. Вон уже кто-то идет, кто-то приближается, высокий, большой… Он меня спасет… Нет, ошибся, это сломанное дерево…»
Толик брел не различая дороги, проваливался в глубокий снег, падал, вскакивал и снова устремлялся вперед. А деревья все не кончались, и воющие звуки неслись к нему со всех сторон.
Наконец лес поредел и вскоре остался позади, темный и грозный. Дорога поползла на невысокую крутую горку. С нее Толик увидел огни, золотистой цепочкой бежавшие от станции. И тут сзади, от леса он услыхал:
— То-олик! Подожди меня-а…
Обернулся: по дороге от леса кто-то бежал, кто-то маленький, торопливый. Толик догадался — Маринка, сестра. Но зачем она его догоняет, что случилось?
Толик бросился к ней. Хотелось обнять ее и сказать что-то важное. Или даже ничего не сказать, а просто взять и поцеловать ее.
— Ты чего? — спросил он, когда они встретились. — Зачем прибежала? Зачем догоняла меня?
— Чего-чего, ключи забыл, вот чего, — вздохнула запыхавшаяся, разгоряченная Маринка.
— Ох ты, стоило из-за этого, — сказал он ласково, забирая три ключа на колечке — два от двери, третий — от почтового ящика. — У меня дома запасные есть.
— А если б не было, что тогда? — не могла отдышаться Маринка. Ей хотелось, чтобы Толик похвалил ее за прыткость: удалось-таки догнать его на дороге. — Я вон сколько бежала, из сил выбилась.
— Ладно, за ключи спасибо. Но как же ты… одна через такой лес? Разве не страшно?
— Вот сказал! Наш лес не страшный, его никто не боится.
— Никто, говоришь?.. Ладно, спасибо за ключи… Я где-то читал: если встретишь волка, остановись и пристально посмотри ему в глаза. И он не выдержит — отступит. Только не беги…
— Ты что, боишься?
— Нет, с чего ты взяла? Но… кто-то воет. Неприятно, понимаешь, мороз по коже…
— Не выдумывай. Кто воет? Почему я не слышала?
— Волки, наверно. Протяжный вой, нехороший. Они что, специально для меня выли?.. Я думал, может, на дерево забраться, или что, — стараясь улыбнуться, говорил он и смотрел на сестру.
У Маринки задрожали покрытые пушистым инеем ресницы — она рассмеялась.
— Чудак ты. У нас на сто верст кругом никто волков не слыхал и не видал, а ты «воют». Дай-ка я лучше тебе шапку поправлю да верхнюю пуговицу на пальто застегну. Вот, теперь не замерзнешь.
Толик хотя и пробурчал «спасибо», но тут же расстегнул верхнюю пуговицу.
— Славика разве не ты вчера победил?
— Я… Только…
— Ну и помни об этом. Ступай на станцию, а то опоздаешь. Может, проводить?