Последнее послание из рая
Шрифт:
Наше шале было построено в поселке одним из первых незадолго до резкого повышения цен. В это же время строились Соко-Минерва, Ипер и еще около двух тысяч шале, стоящих друг к другу задними стенами, спаренных и отдельных. Наше было спаренным, чем-то промежуточным, или, как говорил мой отец, «ни рыба ни мясо». Оно было соединено с шале Серафима Дельгадо Монхе, о чем свидетельствовала надпись на его почтовом ящике, поскольку лишь по прошествии длительного времени мы начали называть друг друга по именам. Он был последним поселенцем из тех, кто сначала купил, а потом продал свой дом. Жил он один, и первое, что сделал, так это возвел стену вдоль посадок аризонских кустов, которые разделяли наши сады, чтобы придать участкам более индивидуальный характер. Это нам
Однажды я помог соседу вынуть из машины несколько ящиков и перенести их в гараж. Собака неотступно следила за всеми моими передвижениями, казалось, она эти передвижения имитирует, а когда сосед попросил подождать его и пошел в дом, оставив нас с собакой в гараже, то я уже не шевельнул ни единым мускулом. Когда он вышел с банкнотой в тысячу песет в руке и увидел мое лицо, то засмеялся и сказал:
– Но собака ничего тебе не сделает.
С тех пор каждый раз, когда наши пути пересекались, мы обычно говорили друг другу «привет» и «до свидания». А я все время ждал, чтобы он попросил меня еще о какой-нибудь услуге и снова дал бы тысячу песет, но этого больше не повторялось. Я постоянно ездил на велосипеде, это было время, когда я фактически лежал на нем, словно нес свой крест на Голгофу.
Жизнь соседа казалась очень необычной, что вызывало любопытство. В течение нескольких месяцев в его доме что-то активно делали. Машины, паркующиеся на нашей узкой улочке. Хлопающие дверцы. Полностью освещенный дом. Музыка вперемежку с шумами. Мать предупредила меня, чтобы я не интересовался тем, что происходит в соседнем доме. И мне удалось подавить свой интерес к этой суете, но все равно оставалось нечто такое, что привлекало мое внимание: это постоянная смена собственных автомобилей соседа, становившихся все больше и шикарнее. Мой отец говорил, что он скорее всего занимается розничной торговлей или чем-то в этом роде. Садовники переворошили ему всю землю в саду, уничтожили растения, которые там росли, и посадили новые. Из фургона садовников в больших горшках появлялись всевозможные красивые цветы, тачки и земля с камнями для формирования декоративных горок. Привезли фонтан, отделанный дорогим кафелем голубого цвета. «Можно подумать, что они готовят сад грез», – прокомментировала происходящее моя мать. Но мы его не увидим из-за стены.
Было также нормальным и то, что он исчезал на несколько месяцев. В этих случаях кто-то приходил по вечерам покормить его собаку, вывести ее погулять и убраться в доме и в саду. На людей излишне впечатлительных, тех, кто не может заснуть или обращает внимание на происходящее, кишащий ночной муравейнику соседа мог бы произвести неприятное впечатление. Но мать не уставала упрекать меня:
– То, что происходит у соседа, не имеет к тебе никакого отношения, спи.
Так я постепенно привык к жизненному ритму нашего соседа и к заливистому лаю Одиссея, соседской собаки, которая пыталась выбраться на улицу через щель, образовавшуюся между металлической калиткой и землей, пугающе просовывая через эту щель лапы и черный нос. Собака, по-видимому, ничего не видела и приходила в нервозное состояние, слыша уличные шумы. В тех редких случаях, когда я слышал, что хозяин разговаривает с собакой, это была команда: «Одиссей, ко мне!»
Мне не приходилось встречаться с ним ни в одном общественном месте поселка. Он жил либо в Мадриде, либо еще где-нибудь. И лишь как-то раз летним вечером, когда мне уже было шестнадцать лет, я выгуливал Уго по тополиной тропинке, чтобы поговорить с ним о Тане, мне повстречался свирепый Одиссей, которого держали на поводке.
Я сказал Уго:
– Не приближайся к нему. Лучше сбегай
за палкой, которую я тебе брошу. Хорошо?Черные блестящие глаза Уго проследили за полетом палки среди прозрачных капель, падавших с листьев тополей. Меня просто сводили с ума его мордочка, высунутый от удовольствия язык. Он напряг лапы и шарообразное тело с очень густой шерстью и бросился за палкой. Однако клыкастый Одиссей подпрыгнул и помчался в том же направлении. Мы с соседом посмотрели друг на друга и побежали за собаками. Когда мы их догнали, собаки уже сцепились, потому что Уго не мог позволить, чтобы эта зверюга завладела его палочкой. Мы разняли собак, и я пригладил шерсть Уго, а сосед надел Одиссею намордник.
– Ты ведь мой сосед, да? – спросил он.
Я ответил утвердительно.
– По-моему, совсем недавно ты был вот таким, – он показал себе на грудь, – и постоянно ездил по улице на велосипеде.
– С тех пор прошло уже много времени, два или три года.
– Для тебя много, для меня так, будто это было только вчера.
– Мой отец говорит то же самое.
– А! Да? А я-то думал, что я один старею.
– Ни вы, ни мой отец старыми мне не кажетесь.
– В таком случае зови меня на ты. Просто Серафим.
Мы стояли и смотрели вокруг – на других собак и на то, как по земле поползли тени, а серебристый свет на небе начинал туманиться.
Я так и не стал называть его на ты, однако эпизод с нашими собаками на тропинке несколько сблизил нас. Мне доставляло удовольствие видеть его и переброситься с ним парой слов. И хотя я полностью исчезал из его жизни, как только отходил от него, в моей жизни постоянно оставались его дом, полный различных звуков, и его сад с такими запахами, которых в нашем саду не было, журчание воды в фонтане, лай Одиссея. Иными словами, его вещи оставались в моем сознании больше времени, чем мои в его.
Поэтому его образ, столь далекий и светский, казался таким необычным и неуместным в семейных вечерах с детьми, собаками и шумом домашних дел.
Думаю, Одиссей знал, когда я выхожу в сад, потому что начинал в это время скулить так же жалобно, как животные в консультации Ветеринара, что я интерпретировал как просьбу о помощи.
– Бедное животное, – говорил я, думая об Уго.
– Я тебе уже сто раз говорила, чтобы ты не слушал, что происходит на той стороне, и не смотрел туда. Не так ли? – говорила в таких случаях мать.
Несмотря на это, у меня вошло в привычку бросать через забор между нашими аризонскими кустами ломтики хлеба, галеты, которые я сам ел в этот момент. И когда угощение падало на другую сторону, Одиссей лаял всего один раз, громко и звонко.
– Не стоит благодарности, – говорил я и думал, что вот он обнюхивает подношение, а теперь – поедает его.
………………………………………………………………………………………………………………….
Эду спросил меня, к кому я пришел, – к нему, к Тане или к Уго.
– Ко всем троим, – ответил я.
– Если хочешь, я скажу сестре, что ты пришел.
Я кивнул в знак согласия. Меня все еще преследовала мысль о том, что, когда я явлюсь в дом Ветеринара, Таня, возможно, выйдет ко мне из дальнего темного угла, что ее образ материализуется в моем присутствии.
– Ты меня огорчаешь, – сказала она. – Ты не видишь дальше собственного носа.
– Никто не гарантирован от того, чтобы не обидеть кого-нибудь, и от того, чтобы не вызывать сострадание, я тоже. Так что могу ли я быть уверенным, выслушав тебя, в том, что во мне нет ничего такого, что заслуживало бы сострадания?
Меня удивил голос Тани.
– О чем ты говоришь?
– Я ухожу – не могу все это видеть, – сказал Эдуардо.
Таня наблюдала за уходом брата с обычной для нее печальной серьезностью.
– С тобой что-то происходит? – спросил я.
– Да, я хотела бы поговорить с тобой в беседке.
Мы сели точно под самым центром свода, можно сказать, на троне. Было довольно холодно. Уго уселся с нами, смотрел на меня и вилял хвостом.
– Завтра возьму тебя погулять, – сказал я ему. Таня запустила пальцы в густую шерсть собаки и сказала: