После инфаркта
Шрифт:
Он нынче едва ли не главная лидирующая фигура - нет, несомненно, самая главная во всех государственных склоках и разборках, которые в свою очередь являются важнейшим занятием государства, его мужей.
Смирнов был убежден: власть делает из человека подобие человека и он начинает дышать властью, а не воздухом.
Много для этого не надо: чтобы была некоторая фантазия, а совесть отсутствовала бы, и вот вам двенадцать чемоданов Руцкого с компроматом. Ни из одного чемодана не представлено ни одного документа. А никто и не спрашивает. Наоборот. Руцкой избран губернатором и с теми же чемоданами ведет дела области.
Если бы Смирнов ударился во власть, это было бы для него равносильно тому,
Смирнов не мог понять: как так, почему наш президент не подсчитает и не возьмет на себя лично хотя бы один процент тех бед, которые свалились на страну? Сорок три миллиона человек находятся ниже черты бедности; один процент от этой цифры - четыреста тридцать тысяч. Вполне достаточно, чтобы ужаснуться, сказать вслух: "Больше не буду!" Нет! Ни слова! За прошлый, девяносто восьмой год в стране двадцать семь тысяч человек, читал Смирнов, покончили с собой. Один процент - двести семьдесят человек. А это - как?
Президент наращивает правоохранительные учреждения, всяческие службы безопасности - это чуть ли не самое излюбленное его занятие, но кто поставляет преступников? Да государство же и поставляет: перед голодными людьми возникает выбор - или умирать, или идти на преступление... Ради своих детей.
И при всем при том Смирнов не хотел бы быть ни немцем, ни американцем - только русским. Только им. Особенно после того, как Галактика представилась ему во всей своей красоте и мощи.
Во сне?
Ну и что, это даже логичнее.
Итак, русский человек удостоен видом Галактики. Но все-таки почему русский? Потому только, что Смирнов никем другим - ни американцем, ни французом, никем-никем другим - и представить себя не мог. Не мог и не хотел. Не дано Смирнову было сообразить, как это, положим, так: у Пушкина, Достоевского, у Толстого - один родной язык, а у него, у Смирнова, родной же, но другой?
Собственно говоря, думал Смирнов, жизнь состоит из двух количественно неравных частей: из жизни как таковой и из ее изображения. Что касается части первой, так его страна была нынче где-то на задворках, но вот часть вторая... Смирнов не раз встречал иностранцев, мужчин и женщин, которые, прочитав Достоевского в переводе, не то ошалев, не то просветлев, бросались изучать русский язык, чтобы читать его в подлиннике. Потом становились переводчиками, потом специалистами, преподавали русский в школах и вузах своей страны.
Так ведь и Смирнов тоже: он сперва был инженером и только в зрелом возрасте стал филологом.
Не обошлось и без пейзажей... Если бы он не видел пейзажей своей страны: то на юге под Сочи, то в Ненецком округе на Севере, не видел их, европейских, под Смоленском и азиатских - на Ангаре и Амуре, в пограничных между Европой и Азией районах, - вряд ли его посетил бы сон с пейзажем астрономическим, вселенским: подготовительный класс он прошел.
И все это при том, что Смирнову вроде бы и не было за что свою страну хвалить, а вот ругать и поносить - пожалуйста. Сколько угодно. Современность - так в первую, в первейшую очередь. Америка - у нее мало истории, зато самоуважение. У России истории навалом, не счесть, но ни самопонимания, ни самоуважения нет и нет.
Смирнов ведь был пессимистом вопреки расхожим, в том числе и правительственным, мнениям о том, что Россия столько вытерпела, столько мрачных страниц было в ее истории, что и нынешнее время она обязательно переживет и обязательно процветет. Вопреки такого рода утверждениям он в будущее своей страны не верил. Не верил, что год 1999-й будет "переломным", лучше года 1998-го, что год 2001-й - лучше 2000-го. Смутное время, некое подобие гражданской войны - вот что ждет Россию...
Ну когда это, в какие времена
какое государство, потерпев, предположим, серьезное военное поражение, оставляло за пределами своих новых рубежей миллионы, десятки миллионов собственных граждан?Но нынче и войны не было, было некое внутригосударственное поражение, развал был, однако такого рода факт имел место, и сколько ни взывали к своему государству люди, неожиданно оказавшиеся за границей,- никакого впечатления.
Еще Смирнов продолжал думать о том, что ложь эта не только нынешняя, она подготавливалась всеми российскими правительствами двадцатого века, во всяком случае начиная с Николая Второго, кончая нынешним все власти соревновались между собой во лжи, все в ней прогрессировали.
А на кого же нынче надежда? На Зюганова и зюгановцев, которые если что и могут, так это ввергнуть страну в распрекрасное лагерное прошлое? В карточную систему? И встречают при этом немалое понимание: прошлое так прошлое, пусть хоть монархизм (при отсутствии сколько-нибудь подходящей личности монарха), лишь бы было что жевать. Может быть, это уже люди, каждый из которых сам себе партия?
А ведь не так уж много и нужно: одно-единственное поколение зрелых людей, которые умели бы не только критиковать и ругать престарелых, не только от всей души желать им поскорее сдохнуть, но и делать дело сами. Могли бы избавиться от собственных пороков, от той же лжи, от самомнения, от бойкой пустоты.
Одно-единственное умное и нравственное поколение - и ничего больше не требуется: судьба страны изменится навсегда. Ругать же и отвергать все бывшее, все прошлое - худший принцип прошлого, чисто коммунистический принцип. Устанавливать для живых людей "срок их годности", как будто речь идет о кефире и молоке, - отнюдь не лучшее мероприятие. Отвергать классику - Достоевского, Толстого - исходя из все тех же "сроков" - дикость. (Ленин о "Бесах" Достоевского: "Мразь".) Уже сколько поколений молодых (и молокососов) пытались это сделать - и что? И ничего, древнегреческие мифы живут, римское право живет, русские классики живут и будут жить вопреки авторам нынешних бестселлеров. Но что такое тот же Достоевский? Он прежде всего человеческие сомнения, то есть опять же пессимизм.
Вот так: и без сомнений нельзя, и с ними жить тяжко. Выбирай. Смирнов выбрал, потому и стал пессимистом.
Правда, в своем астрономическом сне он еще и почувствовал: язык! Русский язык не претендует на английскую всеобщность, но и без него планетка Земля много потеряет. А то и очень много.
А еще пессимизму Смирнова способствовал, угнетал его повсеместный грабеж, повсеместные, запросто, убийства. Как будто так и надо! Как будто это норма жизни!
Тут шел он (уже после инфаркта и потому шел тихо, осторожно) по переходу, что под площадью трех вокзалов, вдруг - крики какие-то. А это четверо пацанов грабили древнюю, согбенную уже старушку. Старушка брыкалась, взывала о помощи, два встречных потока людей шло - никто не остановился: пацаны могли быть и с ножами, могли порезать. Смирнов тоже не остановился - старик. Но, может быть, старость, старый человек тут-то и нужен был?
Что там у старушки было-то, сотня рублей - пять, того меньше, долларов. Вряд ли, но все-таки возможно, что и на иссохшей своей груди она еще сотню припрятала. Подальше упрятала, чтобы не украли.
Но ведь у толпы своя была логика: дело-то стоит одну-две сотни, не больше того. А вот кое-кто в три часа ночи выносит из Кремля (на избирательную президентскую кампанию, надо полагать?) коробку, в коробке, говорили, - пятьсот тысяч долларов. Активисты были задержаны кремлевской охраной - и что? И ничего. До сих пор ни судов, ни другого какого-либо разбирательства не было.