После бури. Книга первая
Шрифт:
Судьба «СД» — эсдековская, социал-демократическая, меньшевистская, та внимала новому пролетарию, который без диктатуры, а в толстовской блузе. На сопротивление капитала, отмирающего эволюционным путем, он, демократ-пролетарий, отвечает угрозой всеобщей стачки, то есть обходится без карательных органов, а все вопросы государственного устройства решает прямым, всеобщим и тайным голосованием...
Был там, на собрании, полномочный представитель еще одной судьбы — судьбы «СА» социал-анархизма, конечно, при бороде, хотя и умеренной, этот, вернее всего, видел перед собою образ какой-нибудь выдающейся личности, которая
Князь умер недавно, в 1921 году, и это было событие: большевики разрешили похороны при десятитысячном скоплении народа, напечатали статьи в своих газетах. «Правда», ни много ни мало, напечатала передовую, уважительную и просвещенную, «бывшие» и два года спустя пребывали в недоумении — как понять? Умирали и кадеты, и монархисты, и эсеры, и эсдеки, и в помине не было такой уважительности! Может, потому все-таки, что князь? Рюрикович?
Значит, для «СА» потеря совершилась недавно — в 1921-м...
В России с некоторых пор было заведено: ежели человеку не по себе — оголодал человек и зубы на полку, умер кто-то близкий или дети выросли непутевые, кто-то из друзей уж очень скандально и неожиданно проворовался, предал или застрелился,— тогда этот живой еще человек обязательно углубляется в анализ всех возможных систем государственного устройства своего отечества. Нет чтобы думать о своем собственном устройстве, искать ошибку в самом себе, а вот проблемы общественные, мировые ему отрада.
Или это потому, что он до таких проблем только-только дорос и еще не успел в них разувериться и то, что француз пережил в 1848 году, русскому в 1923-м все еще представляется сладостным открытием, панацеей от всех и всяческих бед-невзгод? Или уж душа такая: себя устроить не может, а думать и терзаться за весь белый свет — ее удел?
Бездетная женщина тоже ведь всегда больше и лучше других знает, как правильно воспитывать детей.
Ну, а в конце-то концов кому во вред? Самому себе, не более того! Зато по прошествии какой-нибудь сотни лет все это вдруг да и принесет свои плоды, на удивление всему свету? Мало ли кто и мало ли что, какие мысли, какие идеи рождались в России?
Русский — его хлебом не корми но дай побывать в роли обличителя мирового зла и несправедливости.
А тут снова и снова вот какая роль: нэп! И на твоих глазах из мирового-то пожара, из хаоса, который хоть и хаос, а все-таки есть надежда, что очистительный или божественный, вдруг из него вылазит... нэпман! В руках не брандспойт, не Библия, не Марксов «Капитал», не программа «СД», «СР», «КД» или какая-нибудь другая, а элементарная щеточка из свиной щетины... Он отряхивает щеточкой копоть с клетчатой своей тройки, какие-то осколочки и соринки, кладет ее предусмотрительно в карман. «А вот и я! Кто это, куда это вздумал без посредника? Без барина из слуг?! Нет уж, извините...»
Собирались-то ради чего? Вот, мол, обмозгуем сообща и сделаем какую-никакую нэповскую артель, переплетную, по переписке начисто чьих-нибудь рукописных трудов, а то юридическая какая-нибудь
контора не получится ли из нас, редакция какая-то, коллектив страхового от огня общества? Только-только собрались, выбрали председателем собрания полковника Махова, и тут же стало яснее ясного — не получится ничего!Как быть? При военном коммунизме хоть пайка какая-никакая исходила от государства по карточкам, а при нэпе? При нэпе свобода.
Обогащайся! (Собственными силами!)
Обогащайся! (Если можешь!)
И — все-таки?!
Разобраться, разобраться-то по душам, так из-за чего нынче собрались аульские «бывшие»? Под сень десятилинейной керосиновой лампы с треснувшим посередине, с обломанным по верхнему ободку ламповым стеклом?
Ну, конечно, насчет куска хлеба, это ясно, об этом хоть и не складный, а разговор.
Но кроме слов высказанных и нескладных были, разумеется, будто бы даже складные, только невысказанные, без этого разве можно?
Они были мечтой, страстью извечной, горячечной и ничем необъяснимой; из этих вот отрывочных звуков — Ка Де, эС эР, эС Де, эС А — очень хотелось создать подлинную симфонию, из этих буквенных обозначений — трактат истинной человеческой судьбы, чтобы она включала мудрость предшествующих поколений, а исключала все и всяческие человеческие заблуждения.
Алхимики, они из неприметного, незначительного и временного все еще мечтали создать вечное и великолепное. Хотя бы крупицу, но создать!
Но ни крупицы не то что материального какого-нибудь вещества, а даже душевной пищи малой толики так и не возникло.
Кд-сд-ср-са — все это нынче звуки пустые, реальностью же был нэп! Жестоко-непонятный, явившийся совсем не с той стороны, откуда можно было хоть что-нибудь подобное ожидать и предвидеть.
И нэпман из бывших приказчиков со щеточкой из свиной щетины тоже был вполне реальной величиной: «Нет уж, извините!»
Стали расходиться.
Расходиться было нынче удобнее по одному, а самое большее — по двое: один, он ведь и есть один, никакой коллективки, с одного, как ни крути, а только один спрос.
Не обошлось без некоторого замешательства: кто первым должен выйти на улицу? Поторопиться хотелось всем и каждому, так было дымно, чадно, тускло и ненужно нынешнее собрание, что и лишнюю минуту задержаться здесь не было малейшей охоты, но, с другой стороны, тому, кто выйдет на улицу первым, предстояло эту ненужность и никчемность еще раз подчеркнуть. Индивидуально подчеркнуть. Индивидуально никому не хотелось.
И произошло скопление народа. Первое — около дверей, точнее, в проеме, который вел из двух полукомнат в коридор-прихожую, второе — у тех уже подлинных и обитых рваною кошмой дверей, которые выводили во двор, на улицу.
Там и здесь последовали какие-то никому не нужные, ничего не значащие слова, что вот надымили очень сильно в доме, что на улице сильный холод и яркая луна и даже что когда-то где-то и при каких-то новых обстоятельствах очень следовало бы собраться всем снова...
Одевшись в новенький сибирский полушубок, черный, со светлым воротником, первым вышел Казанцев Георгий Сергеевич — небольшой, но хорошего сложения человек, мастер едва ли не любого промышленного производства, организатор мирового пролетарского движения в русле Второго Интернационала...