Поручик Державин
Шрифт:
— Гвардейцы! — раздался ее звучный голос. — Знаете ли вы, кто я?
— Зна-а-аем! — прокатилось по площади.
— Мои храбрые воины! Император Петр Федорович перешел на сторону прусского короля! Он собирается расформировать гвардию и заменить ее немецкими наемниками!
— Долой императора! Екатерину — на престол!
— Крымский хан ведет на Россию свое войско, а император-предатель послал нашу армию на войну с Данией! Он вызвал из Голштинии лютеранских попов, чтобы заменить ими православных священников!
— Отстоим нашу веру!
Спешно началось принятие присяги. Ротные командиры читали перед строем слова клятвы
Благодарными, влажными от слез глазами императрица глядела на своих гвардейцев. Когда воцарилась тишина, вновь прозвучал ее звонкий голос:
— Гвардейцы! Император укрылся в Ораниенбауме и собирает войска, чтобы погубить меня!
— Смерть императору!
В эту минуту Екатерине подвели ее любимого коня по кличке Бриллиант, и она легко вскочила в седло. Державин глядел не отрываясь. Он и раньше видел ее портреты, но сейчас поразился, как хороша она наяву, а не на холсте! Загадочный взгляд темно-синих глаз, мягкий подбородок, красиво очерченный рот, приоткрытый в милостивой улыбке. Ее маленькая рука, затянутая в белую офицерскую перчатку, потянулась к ножнам, а потом вскинулась вверх, держа золотую шпагу. Приподнявшись в стременах, Екатерина задорно воскликнула, обращаясь к гвардии:
— Дети мои! Кто меня любит — за мной!
И площадь, словно живое существо, грянула в едином порыве:
— Виват!!!
Державин стоял в первом ряду, ему было хорошо видно, как императрица пустила своего Бриллианта рысью по брусчатой площади, вдоль полков. За ней скакала свита, а позади пристраивались кавалерийские эскадроны Измайловского, Семеновского и Преображенского полков. Все были готовы мчаться за государыней в Ораниенбаум или хоть на край света.
Словно ангел небесный, пронеслась Екатерина мимо Державина. На миг они встретились глазами, и государыня улыбнулась белокурому статному гвардейцу. Он задохнулся от счастья и завороженно проводил ее взглядом.
Когда императрица и кавалерийские полки покинули площадь, в строгом порядке стала выдвигаться пехота, и все потонуло в грохоте барабанов и нескончаемых криках: "Виват!" Гвардейцы знали себе цену. Им не впервой было решать династические вопросы с помощью штыков.
Мушкетерам третьей роты Преображенского полка было приказано стать лагерем в Петергофе. Наступили сумерки, но все вокруг сияло… Горели костры, в небо то и дело взлетали разноцветные шутихи, гремела полковая музыка, вино лилось рекой.
По иронии судьбы щедрое угощение и пиротехника были доставлены по приказу самого Петра Федоровича, который сегодня должен был прибыть из Ораниенбаума в Петергоф, чтобы отпраздновать свое тезоименитство — День святых Петра и Павла. Узнав о дворцовом перевороте, император рванулся было в Кронштадт, но морская крепость уже приняла присягу Екатерине Алексеевне.
Гвардия праздновала победу, доставшуюся ей без единого выстрела. Голштинские войска не стали защищать своего императора и разбежались, не приняв боя, а придворные Петра Федоровича тихо разъехались по своим поместьям от греха подальше.
Преображенцы расположились в аллеях Петродворца, пили, ели и гуляли всю ночь. Лишь Державин не принимал участия во всеобщем веселье и угрюмо бродил между деревьями.
Что
же получается? Только вчера он обещал служить верой и правдой законному императору Петру Федоровичу, а сегодня присягнул на верность Екатерине… Ему не хотелось признавать себя предателем. Присягнула вся гвардия! Не могут ошибаться разом столько людей. Но все-таки… Что-то саднило в груди и тревожило душу: он помнил, как милостив и дружелюбен был с ним низложенный император.Под утро на центральной аллее он увидел черную карету, которую мчала запряженная цугом шестерка лошадей. Окна были зашторены, карету облепили гренадеры. Они примостились везде, где только можно: на запятках, на козлах, на подножках. Но в какой-то момент занавеска на окне вдруг поднялась, и потрясенному Державину явилось бледное лицо императора Петра Ш. Словно затравленный зверь, тоскливо и безнадежно глядел он сквозь стекло. Заметив Державина, он встрепенулся, подался вперед, губы его шевельнулись, и гвардеец скорее угадал, чем услышал:
— Mein Soldat! [6]
— Ihre Majestat! [7] , — рванулся к нему Державин. Но в ту же секунду, откуда ни возьмись, подскочили гвардейцы охраны и, грубо схватив его за плечи, потащили прочь от дороги.
Последнее, что он увидел — упавшую занавеску в окне кареты.
— Кто таков? Полк, рота? С какого перепугу тут бродишь? — строго спросил седой капитан, командир наряда охраны.
— Рядовой Преображенского полка третьей мушкетерской роты Гавриил Державин! Заблудился, ваше благородие, виноват!
6
Мой солдат! (нем.)
7
Ваше величество! (нем.)
— Эх ты, деревенщина! Ну, времена… Набирают в гвардейский полк абы кого. Не по уму-разуму, а по широким плечам да завидному росту… — ворчал маленький щуплый капитан, не зная, как поступить с солдатом. — Ладно, Бог с тобой, ступай, ищи свою роту, мушкетер!
Но вдруг подскочил один из охранников и что-то жарко зашептал на ухо капитану. Тот хмыкнул и сурово оглядел задержанного.
— Так вы — дворянин и служите в голштинском полку? Это правда?
Гавриил узнал в доносчике долговязого капрала Лавкина. В его присутствии майор Терентьев вручал Державину приказ о переводе в голштинский полк. Что делать? Подтвердить — значит подвести Терентьева, который, спасая его, сжег подписанный императором приказ. Отрицать — значит, солгать, а лгать он не привык. К тому же это было опасно: выяснить правду при желании было не так уж трудно.
— Что вы хотели сообщить Петру Федоровичу? — последовал настойчивый вопрос.
— Клянусь, ничего, ваше благородие!
Видя растерянность молодого гвардейца, капитан велел арестовать его до выяснения всех обстоятельств.
Державина препроводили на гауптвахту и заперли в камере. Когда глаза привыкли к полумраку, удалось разглядеть грубо сколоченный стол, за которым, сгорбившись и постанывая, сидел мужчина. Гавриил приблизился к нему, и арестант поднял голову, открыв смуглое осунувшееся лицо. В свете коптившей сальной плошки блеснули темные влажные глаза.