Полуночный гость
Шрифт:
А в один из вечеров соседка, что принесла крынку молока с ломтем хлеба, посмотрела недоверчиво и уже от порога, оборотясь, не утерпела:
– Ох, Настуся, чтой-то творится с тобою, не пойму. Аль удумала чего?
Она в ответ только улыбнулась.
– Светишься будто, - с непонятным упреком проговорила женщина.
– А с какой радости? Злыдень староста - короста ему на язык, со свету тебя сживает, а тебе печали нет?
– Коротки ручонки его, тетенька...
– Ты и впрямь надумала что-то... Ой, гляди, девонька, пущей беды не наживи. Только все одно не пойму я, ты будто другая, чем вчера...
В третий день минутки длинными показались. Но солнышко тихо-тихо-тихо, да все ж скатилось за самые дальние луга, потом и сполохи вечерней зорьки отгорели...
Подхватилась, да и застыла стрункой - ну, как мимо! Но всадник уж пред ее двором, и уж скрипнула калитка, и быстрые шаги на крыльце... Она распахнула двери широко - он стукнуть не успел.
– Я и не запирала, ждала вас!
– Здравствуй, Настенька!
Вновь осияли ее ясные глаза, и не осталось в истомленной душе ни одного затемненного уголочка. Да есть ли во всем свете лицо, прекраснее, чем его? И верно, никто не улыбается ласковее? Ноги не чуют пола, может и не касаются его - ведь, кажись, так и взмыла бы к потолку, нет, выше, выше, к самому звездчатому бархатному своду.
– Так вот какая ты...
– смотрит изумленно.
Что в ней? Верно, лицо совсем уж глупо от растянутого до ушей лягушачьего рта.
– Да видала ли ты себя?
– Не понимаю вас... Смеетесь надо мной?..
– Поди сюда.
Чего она не видела в осколке зеркального стекла, вмазанного в печь? Не любит она смотреть в него. Настя нисколько не удивляется необычной ясности отражения, и даже тому, что в малехоньком куске стекла непостижимым образом видит себя всю, с головы до пят. Дивно ей другое - куда девалась рыжая неулыбчивая девочка-подросток? И откуда взялось это юное диво? Ветхое, истертое до прозрачности платьице, не может скрыть тонкого, как ветка лозы стана... Но когда округлилась грудь? Так свободно развернулись узкие плечи? Жесткая, непокорная шевелюра - еще один повод к всегдашней досаде превратилась в пышную массу мягких блестящих локонов цвета красного золота. На тонком лице с чуть выступающими скулами мягко светятся удивленные большие глаза небесной голубизны. Растерянная улыбка тронула дивно нежные губы:
– Что ты сделал со мной?!
Не отрывая от нее восторженного взора, он преклонил перед ней колено:
– Прими мое восхищение тобою, Краса Ненаглядная...
Настя ни словам его, ни глазам своим не верит:
– Что это?! Как быть может?!
– Хочу теперь тебя к себе в гости позвать, - сказал он, не отвечая на ее вопрос.
– Позволишь ли?
Он ввел ее под высокие стрельчатые своды зеленого храма. Была ночь. Но темноту рассеивало множество мерцающих огоньков. Они медленно плыли в воздухе, освещая пространство и изысканные линии прекрасных чертогов, роились, выстраивались в чудные созвездия, рассыпались мерцающей пылью... И еще другой свет лился из-под сводов - мягкий, серебристый. Может быть, на его серебряных струнах исполнялась тихая чарующая мелодия. Она была так нежна, так созвучна окружению, что казалось, пели стены, покрытые тончайшим изумрудным узором, и само пространство, меж них заключенное.
Насте сперва показалось, что ей чудятся легкие, как паутинки, неуловимые, как дыхание ветерка, прикосновения. Но впрямь - будто маленькие невесомые ладошки осторожно трогали ее лицо, играли с прядями волос...
– Кто здесь?
– Здесь много.
– Я не вижу...
И умолкла - как же раньше не увидала, что огоньки-фонарики несут малюсенькие полупрозрачные существа. В мерцающем трепете их темных крылышек вспыхивали крохотные звездочки.
Хозяин шевельнул пальцами, и они стайкой серебристых рыбок прыснули прочь, исчезли мгновенно, оставив после себя медленно угасающую звездную пыльцу.
– Ночницы. Создания милые, но любопытны не в меру.
Как в удивительном саду оказались,
Настя и не заметила: нито стены дворца вдруг широко расступились, нито вовсе растаяли...Искристая тропка вела под тихие кроны зачарованных сном дерев, мимо спящих цветов, сквозь шелковые травы, ясным жемчугом унизанные, и привела к ручью. Днем он, наверно, звенел и искрился. А теперь журчал тихонько, будто шепотом, и от бликов лунных казалось, что не водой текучей наполнен, а сам лунный свет струится меж изумрудных берегов. Засмотрелась в него Настенька, заслушалась ласковым журчанием. Вдруг почудилась в звуке тихих переливов струй другая музыка - возникли чуть слышные перезвоны хрустальных колокольцев и окрепли радостной весенней капелью; потом незаметно вплелось пение волшебной свирели, и тщетно очарованное сознание Настино пыталось распознать - вправду свирель поет или пробудился невидимый соловей, укрытый ночными тенями ветвей... А мелодия лилась все увереннее, и все новые звучания различала Настя, и в гармонии с ними закружились, затанцевали серебряные блики. Они были теперь всюду - скользили по листам сонных деревьев, по траве, по рукам и платью Настёны... Между ними вспыхивали-перекидывались тысячи радужек. "Радуги?! Ночью?!
– удивилась на мгновение она. И рассмеялась: - Ну, конечно, это же лунные радуги!" И безоглядно отдаваясь чарующим мелодиям, волшебному лунному танцу, сама кружилась и качалась на дивных волнах звуков, поднимаясь вместе с ними к самому небу. И вдруг поняла, что уж ни одна - юные девы танцевали с ней вместе, обращая к Насте смеющиеся лица. И были они так милы, что от одного вида их становилось Насте радостно. Смеясь, она невесомо, птицей кружилась с ними в хороводе. Пока в одно из мгновений не очнулась вдруг от мысли: "Почему я здесь? С кем? Где же ты..." И тотчас услышала рядом спокойный голос:
– Я с тобой.
Настя - будто глаза открыла - опять увидела себя на берегу ручья, да так неожиданно, что голова закружилась. Сейчас же твердая рука бережно стан ее обняла, поддержала. Настя по глазам провела, наваждение снимая.
– Что это было?
– Купавы и радужки пели тебе.
– Кто они?
– Вечные спутники воды текучей.
– Нет, все...
– Может быть, духи свободные. Может души деревьев, трав, стихий... Или что-то другое. Непереложима нечеловеческая суть на человеческий язык и разум, - наклонился, заглянул ей в глаза: - Хорошо ли тебе здесь, Настенька?
– Ах, друг мой! Хорошо ли мне? Зачем спрашиваешь?
– она благодарно его руки коснулась.
– Да ты озябла, гостюшка желанная, - пальцы будто лед холодны!
– Что ты?! Я холода не чую!
И вскрикнула оттого, что из сумрака прямо под ноги кубарем выкатилось что-то стремительное и лохматое. Подскочив, оно оборотилось худеньким пареньком, черным, чумазым, как цыганенок, одетым в невообразимые лохмотья.
– Я не звал тебя!
– нахмурился хозяин.
– Не гневайся, я не без дела, - и он опустил на плечи Насте белоснежную накидку легче лебяжьего пуха, теплее материнских объятий.
– Хитрец. Поди теперь вон!
– Не гони! Дай полюбоваться на Красу Ненаглядную! О ней лишь всюду говорят.
– Ночницы болтушки! Впрочем, ты кстати, - он повернулся к Насте.
– Не хочешь отужинать?
– Еще не сейчас.
– Я все же распоряжусь. А ты - развлеки покуда гостью дорогую. Да гляди, меру знай.
Глянув на смуглую физиономию, Настя рассмеялась - до того она была лукава.
– Как звать тебя?
– Анчутка!
– Да ведь имени такого нет! Анчутка - это чертенок.
– Как так имени нет? А я?
– обиженно надулся парнишка.
– Ну, будет тебе, - снова рассмеялась Настя.
– Коль нравится тебе, так оно как раз впору!
И вдруг поразилась внезапной мысли, да так, что вслух вырвалось:
– Как же это?!
– и отвечая вопросительному взгляду, призналась: - Я ведь имени хозяина твоего до сих пор не знаю!
Анчутка посмотрел внимательно:
– Не сказал он тебе разве?
– Нет. А я не спросила. Как неловко. Назови мне его поскорее!