Полуденная буря
Шрифт:
С чародеем вместе – пригорянин. Черная борода тоже в седине. Вот интересно будет Бейоне на землячка стукануть. Она ж тоже оттудова, из Пригорья. Из особых примет пригорянина – левый глаз больной. Не раненый, а именно больной. Видать, заразу какую-то подцепил в лесу. Снаружи-то ему веко залечили – тот же травник своими отварами промывал каждый день, – а яблоко глазное усохло, сморщилось. И пользы с него теперь воину никакой. Он его тряпочкой постиранной прикрывал.
С ними девка-малолетка. Годов четырнадцать-пятнадцать. Рыжая. Веснушчатая. Серьезная не по годам.
С ними остроухая. Росту малого, щуплая. Ну, да они, остроухие, все дохловатые – голыми руками обычного мужика побороть троих надо. Больше про сидку ничего известно
Лошадей, на которых подозрительные личности ехали, арданы описать не сумели. Муйрхейтах тому нисколько не удивился. Сам будучи уроженцем Ард’э’Клуэна, знал – не лошадники его земляки. Ну что тут поделаешь? Еще талуны так и сяк разбираются, и то в колесничных конях. А простой люд – где там...
От размышлений Муйрхейтаха отвлек вернувшийся Тусан.
– Три стрыгая мне в печенку! – Рябой весь вечер срывал злость на коне. Тот уже прижимал уши и лишний раз шевельнутся боялся. – Ничего они не знают! Мужики, песья кровь! А ровно бабы, кости соседям перемывают. Из всего, что за день запомнилось: к Роське-вдовице постояльцы заявились. С начала яблочника, как ейный муж на вожжах в конюшне зацепился, никого не было, понимаешь, а тут – нате, припожаловали.
– Хрена нам с того? – недовольно протянул Кисель.
– Так и я про что!
– Ладно, – Муйрхейтах махнул рукой разочарованно, – сколько у них харчевен-то?
– Три вроде бы...
– Пройдем по всем, поглядим. Понюхаем, что к чему. А как не вынюхаем ничего, соберемся разом где-нибудь... Ну, хоть у той вдовицы.
– Э-э, нет, командир, – пробасил из-за спины Гобрам. – Ежели у ней никого не было с почину осени, так и жрачки кот наплакал. Что за интерес салом с хлебом давиться?
– Думаешь? Тогда хоть в этих, – Муйрхейтах кивнул на близкую вывеску, – «Трех медведях», что ли?
– Это можно. Вон как дым с трубы шурует. Знать, готовят не по-детски. В самый раз на нашу ораву придется.
– Значит, порешили? – Тусан, просунув палец за ворот хауберка, почесал шею.
– Порешили. Дели по четыре. Сперва проверим все харчевни. С народом потолкуем. А потом и гульнем.
– Понял, Кисель! Левч, Кегрек, Бореек, Дудочник – в «Голову Мак Кехты» ко вдовушке. Гобрам, Берген и я – с командиром в «Три медведя». Остальные – там за поворотом «Черный сом». Все ясно? Выполняйте!
Конники приободрились. Нет, все-таки такой хорошей работы, кроме Киселя, никто им не предлагал. Ходи по харчевням, ешь, пей, служанок пощипывай за ляжки. И все за счет ард’э’клуэнской короны. А свезет, накопают чего-нибудь интересного, так звонкого серебра отсыплет леди-канцлер. На такую работу иного раз в жизни нанимают.
Не слишком хорошо я разбираюсь в пиве. Но, сдувая плотную шапку, съехавшую на край кружки, словно снег на горном карнизе, я не мог не признать – пивовары в Ард’э’Клуэне знатные.
Вообще-то пиво – один из любимейших напитков во всех северных королевствах. Ведь это у нас, в Приозерной империи, винограда созревает – ешь не хочу. И едят, и сушат впрок, и сок на вино давят. А здесь винная ягода считается изысканным и дорогим лакомством. Так же, как и вино, все больше привозное, да за головоломную цену. Не всякому барону или талуну по карману. Зато ячменя сколько хочешь вырастает. Почему бы пиво не варить?
Правда, в Повесье еще делают пшеничное вино. Или белое, как веселины его называют. От вина этот напиток так же далек, как император Луций, да живет он вечно, от забот старателей с прииска Красная Лошадь. Крепкий такой, что горло обжигает. Толком описать, как его готовят, не могу, потому что сам не знаю. Слышал, сбраживают пшеничные зерна, мед и дрожжи в бадье. После греют, а испаряющееся вино собирают на стенках котла с холодной водой или льдом. Чтоб не воняло
пшеничное вино, очищают березовыми углями. Иногда настаивают на рябине или терне. Я пробовал его дважды. И оба раза, когда перемерз в холмах. Согревает быстро и надежно, не спорю, но голова наутро болит – не приведи Сущий. Не мой напиток – так для себя решил после.Настоящего вина я не пробовал уже больше десяти лет. А вот пиво считал и считаю вкусным и полезным. Если не перебарщивать. Как писал великий мыслитель древности Сульпесиан, неумеренность всегда во вред здоровью.
Сейчас Росава – хозяйка харчевни, та самая красавица-молодка – выставила на стол замечательное пиво. Темное, в меру густое, в меру горьковатое. Язык покалывает, а проглотишь – ощущение сладости. И вообще после долгого путешествия нравилось мне на постоялом дворе все больше и больше. Даже странно, что посетителями хозяева не избалованы. Впрочем, из услышанного краем уха разговора между бабкой Кириллой и Росавой – редкое имя для Ард’э’Клуэна, как-то ближе к веселинским прозваниям – я понял, что хозяйка не так давно овдовела, где-то в начале яблочника. Может, у арданов какое суеверие связано с харчевней, хозяин которой помер. Ну, там удачу отваживает или еще что?
Бабка, как и договаривались, отвела нас наверх, в комнаты. Вещи мы сгрузили, проверили крепость запоров на ставнях и отправились в особую, банную залу. Понятно дело, мужчины отдельно, женщины отдельно. Вместе, я слыхал, только дикари из Великой Топи делают.
Парнишка Бышок – оказывается, сын хозяйки, да уродился малость слабоумным – натаскал воды, нагрел, разлил по низким и широким кадушкам. На лавке приготовил пять пучков мыльного корня...
Корень тот добывают от разных трав. У нас, на побережье Озера, это мыльнянка – невысокая травка с розоватыми цветками. В Восточной марке и в ард’э’клуэнском королевстве ее зовут зорькой за то, что распускаются цветы на рассвете. Но здесь трава повыше и стебель узловатый, как нога у тарантула. А на Севере, за Аен Махой, мылятся корни качима, чьи листья острые и колючие, что твой репейник. Если мыльный корень размочалить хорошенько, он дает обильную пену, которая здорово помогает грязь и жир как отстирывать, так и с тела убирать.
Кому бы рассказать, какое блаженство в горячей воде посидеть, пот засохший отскоблить, вымыть мусор из головы да из бороды. Эх, еще б цирюльника найти – подрезать лохмы! Но то уже мечта из несбыточных. Разве что в Фан-Белле, если сподобимся в стольный град заскочить. А лучше, конечно, стороной его обойти. Стрижка стрижкой, а попасться на глаза конным егерям мне особо не улыбается.
Сотник все-таки не утерпел. Попросил у Кириллы нож поострее. Поточил его еще. Потрогал пальцем лезвие и удовлетворенно хмыкнул. А потом всю бороду взял да и срезал. И щеки до блеска выбрил. Оставил щеточку усов над верхней губой. Таким я его помню по первой встрече на Красной Лошади. Тогда он явился в разгар суматохи, вызванной падением моего соседа-пьяницы Пегаша в собственный шурф. Это было больше года тому назад, и, кажется мне, седины на его висках было меньше. И, само собой, оба глаза еще целы... Помочь Глану с его бедой не смог ни я, ни фир-болг. Нет, жар, боль и нагноение мы убрали, но глаз спасти не удалось. Побрившись, он повязал через левую глазницу белый, чисто отстиранный полотняный лоскуток.
Я не стал следовать примеру пригорянина. Слишком свыкся с бородой за долгие годы, проведенные на прииске. Немножко обрезал, чтобы на грудь не падала, как у веселина какого-нибудь. И усы подровнял, чтоб в рот не лезли. С ними, когда чересчур отрастают, одна беда. Какую еду в рот ни несешь, частица на усах задерживается.
После купания вышли мы в обеденную залу. Жаль, чистых рубах не нашлось. Что поделаешь, вот такие мы путешественники. Скорее, беженцы. Ощущение на вымытом теле заскорузлой рубахи немножко портило настроение, но – где наша не пропадала? Переживем. Худшее переживали.