Польское Наследство
Шрифт:
– А вот с этого попа она ростом, – ответил Гостемил.
Поп недоуменно поднял бровь и сморщился от боли. Подобрали пестрый наряд, и даже сапожки на меху нашлись.
– Только сапожникам не говори, болярин, – предупредил торговец. – Мне сапогами торговать нельзя, у нас договоренность.
Краденные, понял Гостемил. Но он спешил, и ему было не до щепетильности.
Толпа поредела, но все же к продовольственной лавке Гостемила и Иллариона сопровождали человек двадцать. Гужня, торговец готовой едой, неплохой кулинар, утешал жену, плачущую горько. Забор повален, дверь выбита,
– Вот, болярин, даже прилавок вынесли, посмотри, – пожаловался Гужня.
– Вижу.
Продольная печь за прилавком смотрела укоризненно на гостей. Обычно в дневное время в ней горел огонь, стояли горшки. Илларион только хмыкнул. Ему хотелось покачать головой, сожалея о невежестве и злобе людской, но болела шея.
– Нет ли у тебя тайных запасов? – тихо спросил Гостемил.
Гужня не ответил, и еще больше помрачнел, а жена перестала рыдать и недовольно посмотрела на Гостемила. Болярин отошел в угол, сел верхом на длинный ховлебенк, и поманил Гужню к себе.
Дюжина византийских золотников легла на ховлебенк.
– Ох-хо, – неопределенно сказал Гужня, таращась на золото. – Это сколько же … это же … – Он стал подсчитывать в уме и быстро пришел к результату. – Две, нет … Пять с половиной кун получается!
– Ты, Гужня, прямо Архимедес, – похвалил его Гостемил.
И тайник нашелся. Более того, нашлась в этом подвальном тайнике печь с небывалой тягой, с выводом…
– Не скажу, куда выходит, – насупился Гужня.
Илларион стоял у выбитой двери и смотрел укоризненно на народ, толпящийся у поваленного забора.
– А вот что, люди добрые, чтоб завтра все у меня были в церкви на исповеди, – сказал он вдруг. – Накопилось, как я погляжу, за вами грехов.
– Хе, поп, ты не надейся … – раздалось из толпы.
– Не предавайся мечтаниям … – вторил первому голосу второй.
Но тут рядом с Илларионом появился огромный Гостемил с насупленными бровями.
– Как! – сказал он. – Вы отказываетесь? А ну, давайте-ка поименно. Пусть узнает Ярослав, какие у него добрые христиане в городе живут. Ты вот! Кто такой, где живешь? – он показал на первого попавшегося зеваку.
– Я-то? Я-то так просто, я ничего, – зевака отступил, попытался скрыться в толпе, но толпа поредела, и, подумав, зевака повернулся и бросился бежать.
И остальные, вспомнив, что у них есть какие-то дела немаловажные, тоже стали расходиться. Гостемил, подойдя к лежащей на боку возле стены тачке, поставил ее на колеса.
– Подойдет, – сказал он.
Вернувшись в лавку и приподняв крышку погребного люка, спросил, —
– Гужня, нет ли у тебя вина, заодно?
Понятно было, что в винные лавки соваться бесполезно – уж там все вынесли, и все тайники обнаружили.
Гужня не ответил. Жена его положила руку присевшему возле люка Гостемилу на плечо.
– Есть, болярин, – тихо сказала она. – Есть, но, сам понимаешь…
– Еще четыре золотника, – сказал Гостемил.
И хозяйка кивнула головой.
Купленную провизию вынесли в деревянных тонкостенных ящиках и погрузили в тачку.
Илларион и Гостемил стояли на страже, пока Гужня с женой сновали из лавки в палисадник и обратно.Гусляры куда-то исчезли, хороводы остановились, люди опомнились, глядя на разоренный торг. Само собой напрашивающееся сравнение пришло на ум одновременно многим, —
– Будто враг прошел с войском.
Печенежские юнцы притихли слегка, а ростовчане задумались. В конце концов, они в этом городе живут. Торг – часть города. Пьяные стали постепенно уходить с торга, поскольку им нечем было более поживиться.
Кому-то из коренных жителей пришла в голову неприятная мысль, и он высказал ее вслух, —
– А вот вернется Ярослав…
И каждый, кто валил забор палисадника, высаживал дверь лавки, обижал хозяев, сообразил, что его могли увидеть и запомнить. Торг начал пустеть.
Илларион, несмотря на повреждения и боль в ребрах и шее, хотел было помочь Гостемилу катить тачку, груженную съестным до верху, пока не понял, что Гостемил ничего катить не собирается.
– А как же … а что же? – спросил Илларион.
– Пойдем.
– А тачка?
– А тачку ты кати. Она не очень тяжелая.
– А … Э…
– Что?
– Ты мне не поможешь? У меня ребра болят.
– Я стар и немощен, – сказал Гостемил. – Кроме того, я сегодня намахался и натаскался, руки ссадил. Вот, полюбуйся. Видишь? И ноготь сломан, хорла. Да и вообще не люблю я – катать, носить.
Илларион, не ожидавший такого оборота дел, решил было, что Гостемил шутит, но вскоре понял, что – нет. Охнув, он ухватился за поручень и попытался толкнуть тачку, но под правым колесом лежал камень.
– Ты чуть назад откати, да разверни, – посоветовал Гостемил. – И изогнись так, чтобы не напрягать мышцы, которые возле ребер. А голову держи ровно.
Любое резкое движение отзывалось болью. Илларион кое-как приноровился, оттянул тачку, охнул, повернул, напрягся, еще раз охнул, и стал медленно катить, постанывая.
– Сожми зубы, – сказал Гостемил. – Оно так легче будет.
Илларион замычал носом от боли.
– Да иди быстрее. На ходу боль проходит легче.
Тачка покатилась к выходу из торга. Три оружейных лавки стояли нетронутые – на их крышах сидели, вертя головами и обсуждая события, парни с луками.
– И что же пишет тебе Нестор? – спросил Гостемил у Иллариона, выходя за ворота торга.
Илларион вскрикнул и остановился.
– Нет, ты не останавливайся. Если тебе трудно говорить на ходу, так не надо, потом расскажешь. Он все еще с Маринкой?
– Откуда ты знаешь? – простонал Илларион.
– Ты кати ее, гадину, кати. Откуда знаю? Ну, все-таки я друг его отца.
Некоторое время Илларион катил тачку молча. Через какое-то время не то боль поутихла, не то он привык, но, сжимая зубы, сказал он, —
– Он меня щадит.
– Кто?
– Нестор.
– Ага.
– А если они поженятся – что ж, я буду за них рад. А, хорла … – Он зажмурил глаза, но продолжал катить. – Могу даже обвенчать, – со злостью добавил он. – Не думаю, правда, что для этого они специально приедут в Киев. В Венеции полным-полно греческих церквей.