Похищение
Шрифт:
Приехал я в тот день домой, да и порассказал с расстройства все своему отцу. А он у меня человек умный, несмотря на то, что всю жизнь, можно сказать, на одном месте просидел. Только ведь на это как еще посмотреть. Ведь чтобы на месте-то, на одном, удержаться всю сознательную жизнь, это тоже нужно уметь. Многие, вот, как пташки или как мотыльки с одного места на другое все порхают и конца такому порханию не видать, да и пользы, признаться, немного. А батюшка мой, он, как сел за казенный стол двадцати пяти лет от роду, так и просидел за ним не один десяток лет. И мнению себе среди коллег заслужил хорошую и у начальства репутацию. Все знали в конторе, что надежней человека, чем Евгений Матвеевич Гвоздикин, во всем земском суде не сыскать. Вот оно как. А сын, выходит, у такого человека вертопрахом оказался.
Стыдно было мне очень, только батюшка вместо того, чтобы ругать или там из
Езжай, говорит, Аполоша, в Саратов. Там твоей матери кузина проживают, супруга генерал-майора Селезнева. Они люди пребогатые, им такие деньги, что ты просадил, это мелочи сущие. Так вот, ты бери по службе отпуск, поезжай к ним, отвези письмо с просьбою пособить такому нашему несчастию. Только вот что ты, сынок, ты сразу-то письмецо мое не отдавай генералу, ты поосмотрись, постарайся в доверию к ним войти, стань помощником в каких-нибудь делах, так, чтобы они в тебе необходимость почувствовали, только после этого письмо-то и передавай. Мало ли что, безызвестному родственнику они вряд ли столько деньжищ за спасибо отдадут, а человеку знакомому, доверие имеющему, преданному и расположенному, так это запросто, это они сделают. Не зря же о них говорят, что люди они воспитанные и до денег не жадные.
Словом, сопроводил меня батюшка такими напутствиями и письмецо, как и полагается, с собой дал. Благословил на дорогу, да и отправил. Только велел долго не задерживаться, а то ведь время тоже поджимает. Расписочка-то у шулера лежит, да и напоминает, что деньки-то идут, не стоят на месте.
Собрался я в дорогу, да и прибыл на место через неделю после проигрыша моего несчастливого. Ну, приняли меня ласково, права оказалась молва, люди Селезневы добрые, хлебосольные, воспитанные, да и до денег не скупые, как успел я заметить. Присмотрелся я к ним, а они ко мне, вошел, что называется, в доверие. Правда, не к самому Валерию Никифоровичу, а к супруге его. Но это ведь тоже еще не ясно, кто в доме командует, может, оно только с виду, что супруг, а ну как копни поглыбже, тут и выяснится, что верховодит-то всем в доме женщина. И такое, между прочим, распространенное весьма положение. Ну у генерала в доме я обстановку эту, почитай, сразу определил. Так что, думал я, совсем даже и неплохо, что я к Елизавете Михайловне в доверие вошел, оно ведь дело известное. Любящий супруг чего только для своей жены не сделает, а коли жена в тебе нужду имеет, значит и попросит, и уговорит мужа своего так сделать, чтобы на пользу тебе обернулось.
А вышло вот как. Аккурат в тот день, как прибыл я к генералу, собрались в тот вечер обедать. Приглашен-то был только еще одни человек, некий граф Успенский. Как успел я заметить, сидя напротив него за обеденным столом – совершеннейшая пустышка, из тех самых мотыльков, что по жизни туда-сюда вояжируют. Но и то, отчего бы графу не быть столь поверхностным, коли он такие деньги имеет? С такими деньгами всюду, надо полагать, хорошо и сытно. Только Бог с ним, с красавцем графом, не все ли равно, какими философиями они пользуются, нам до этих философий дела-то нет. Только заметил я, как он на хозяйку мою заглядывается, она-то рядом со мной сидела, так мне прекрасно видно было, какие пламенные взгляды этот франт смеет на Елизавету Михайловну бросать.
Поначалу-то я, само собой, возмутился, только виду-то конечно, не подал. Ну, думаю, и фигляр! А барыня-то тоже хороши, смущаются, смотрят ласково. Я удивился, думаю, это как же так-с? Куда же это Валерий Никифорович смотрят? Отчего же такую наглость у себя под крышей допускают? А потом понял, его превосходительство-то сам в своей жене души не чает, а потому и верит ей безгранично, чем Елизавета Михайловна с графом беззастенчиво пользуются.
Ладно, думаю, посмотрим, что дальше? А дальше вышло вот что. Тем же вечером, после обеда уже, его превосходительство, значит, решил трубку выкурить, позвал, как полагается, нас с собой, только не тут-то было, граф с Елизаветой Михайловной музицировать надумали, ну а мне, сами понимаете, деваться некуда, надо к его превосходительству в доверие входить. Пошел я, значит, за ним в кабинет. Его превосходительство трубку выкурил, поговорил немного о столичных новостях и общих знакомцах, о готовящемся прожекте царского указа о крестьянской вольности, да и смотрю я – никак Валерия Никифоровича сон сморил. Они за обедом изволили коньячку пить, так вот, и сморило их прямо в кресле. Я, значит,
сижу, слушаю, как снизу из гостиной музыка раздается, и рассуждаю так.Мол, ясно, что в доме этом истинная хозяйка Елизавета Михайловна, а это значит, что к ней в первую очередь и подход нужно найти. А коли они с графом флиртовать вздумали, то при развитии ихнего романа, без поверенного никак-с невозможно-с. Неужто же они в конфиденты себе горничную возьмут? Зачем же нам горничная, когда есть скромный столичный родственник Аполлинарий Гвоздикин. Оно ведь и не опасно, поскольку приезжий, и подозрений меньше, если весточку какую нужно графу передать.
Подумал я таким образом, да и решил пойти посмотреть, что там промеж ними происходит. Вышел осторожно за дверь, чтобы его превосходительство-то не разбудить, спускаюсь по лестнице, значит. Слуг к тому времени уже отпустили почивать, детки-то, небось, уже десятые сны смотрят, вот, даже хозяин притомился… Словом, весь дом спит, только эти двое сидят за роялем и музицируют в четыре руки.
Я остановился возле дверей за тяжелою бархатною сторою, притаился и стою слушаю. Они в полуоборота ко мне за роялями сидят, композитора Бетховена играют, только играют так себе, не очень, видимо, разговором очень уж увлечены. Даже на двери не поглядывают. Да и то верно. Его превосходительство человек грузный, шумный, его издалека, надо полагать, слышно, не то, что с первого этажу.
Словом, сидят они и не только музицируют, но и говорят о чем-то промеж собою. Это, конечно, ничего. В этом ничего подозрительно не имеется, что же, людям молча, что ли, сидеть? Только не подозрительно это было бы, если б разговоры Елизавета Михайловна со мной, скажем, вели, а вот когда с графом…
Прислушался, слышно. Понял, что роман их уже, видимо, в расцвет войти успел. Ну, думаю, плохи дела, не успел ты, брат, у них уже, поди, и поверенный имеется. Однако ж, еще думаю, может, и не все потеряно, слышу, как граф о чем-то просит, а хозяйка пребывает в задумчивости. Слышу, говорит Успенский, что, мол, кто-то об их романе узнал и теперь денег за свое молчание требует. А кроме всего прочего, граф сейчас вымогателю заплатить не в состоянии, так как проигрался. Говорит, денег таких в наличности не имеет, хочет имению свою продать, только это ж когда будет? А вымогатель деньги через неделю требует, никак не позднее. Говорит, что пытался у знакомых занять, да сумма-то уж больно огромная, а какая – не говорит. Говорит только, что и вымогатель, и кредитор его это одно лицо и как ему удалось о романе узнать, про то граф не ведает и только в догадках теряется.
А Елизавета Михайловна ему отвечают, что денег и у нее не имеется, но вот чем она ему может помочь. Есть у нее фамильная драгоценность – брильянтовое колье с сапфирами и изумрудами. Говорит, что стоит эта брошь целое состояние, никак не меньше ста тысяч. Хотя, оно конечно, в ломбарде за нее вполовину меньше дадут… А граф раскраснелся, музыку бросил, говорит с горячностью, мол, за кого вы меня принимаете, неужели же я, посмею у вас деньги взять? А она ему отвечает тихо так, еле слышно, что, мол, если так, то зачем же вы мне все это рассказали?
Граф замолчал, видать, ответить-то нечем было. Помолчали они так немного, затем Елизавета Михайловна говорит. Мол, Вадим Сергеевич, если вы помните, я дама замужняя и деток малолетних имеющая. Попутали меня бесы, не устояла я перед соблазном, однако ж, сохранить имя свое считаю долгом чести. Это, мол, для меня куда как важнее. А посему возьмите деньги, а когда продадите свою имению, тогда колье мне вернете и будемте считать, что мы с вами имеем только поверхностное знакомство.
Граф, видно, насупился, осерчал, да только где уж? Крыть-то ему нечем-с. Вы, говорит, Елизавета Михайловна, как хотите, можете меня хоть сейчас из дома выставить, только помните, что я вас оченно люблю и отказываться от своих чувств не собираюсь. Что она ему ответила, я не знаю, поскольку в этот самый момент услышал я, как наверху, в кабинете, дверью хлопнули. Стало быть, его превосходительство подремали, да и проснулись. Я мигом от двери отошел и стал подниматься ему на встречу. Он мне, мол, где был, Аполлинарий, я и сказал, что, на минутку отлучался. Вместе мы спустились в гостиную, и граф тут же поднялся прощаться.
А дальше все сложилось для меня самым наилучшим образом, потому как Елизавета Михайловна сами меня в конфиденты своих affаire de coeur назначили. А случилось это на следующее утро. Я как раз только успел подняться и одеться, как в мою комнату деликатно постучали и я, открыв дверь, с удивлением обнаружил за ней саму Елизавету Михайловну. Хозяйка была взволнована и бледна и, по всему заметно, что пребывала в изрядно ажитации.
– Доброе утро, Аполлинарий, – сказала она, – позволишь войти?