Похищение чародея
Шрифт:
— Это — должность такая. А известен я с иной стороны. Я на папу своего написал. А потом меня кулачье убило. И погиб я героической смертью.
— Павлик! — сказал Гаузе. — Разумеется. Вам памятник на Красной Пресне стоит, к вам пионеров водят.
— Пускай водят, — сказал Павлик. — Вы только резолюцию свою со справки снимите, не могу же я с такой резолюцией вас диабетом уморить.
— Так, значит, и вас не убили?
— Убили, убили. Их как прижали, они во всем и признались. А со мной что делать? Пришлось меня изолировать, чтобы не портить картину классовой борьбы. Только вы не думайте, что
— Врет он все, — из-за фанерной перегородки донеслось. — Не быть ему академиком. Публикаций мало.
Тут заглянула знакомая — красивая женщина, что доктору ассистировала. Глаза у нее зеленые оказались, зрачок поперек, как у кошки. Злая.
— Там комиссары пришли, — говорит. — Принимай.
За открытой в коридор дверью шли вереницей старики. Двадцать шесть стариков насчитал Гаузе.
— Ну, я пошел, — сказал бывший пионер Павлик Морозов. — Бакинские комиссары пришли, будут от меня лекарств требовать. А откуда я им лекарств возьму?
Не стал Гаузе уточнять, как же комиссары в живых остались. А почему бы им и не остаться?
Опустел закуток. Гаузе решил, что пора ему в борьбу включаться. Ни минуты нельзя даром терять. Некоторые уже его бояться начали. Вот и начнем: постучал он в фанерную загородку. Там кто-то лежит. Больной, но живая душа.
— Вы меня слышите? — спросил.
— Слышу.
— Сталин умер, — сказал Гаузе. — Все лагеря закрыты.
— Ну уж и все, — ответил голос. — Поверить трудно.
— Ваш лагерь — историческая ошибка. Ее нужно исправить.
— Нет, — сказали из-за фанерки. — Нельзя нашей стране без лагерей. Страха не будет. Погибнет без лагерей советская власть.
— В нашей стране восстановлены демократические права граждан. О них печется лично товарищ Брежнев. А о вас забыли. Надо сообщить. Помогите мне. Виновные будут наказаны.
— А кто же виновный?
— Хотя бы начальник лагеря Бессонов, который при мне пытался варварским способом убить героя Гражданской войны товарища Чапаева.
— Ага, еще не помиловал, а уже наказывать собираешься. Вот твоя российская логика. Одних освободить, других засадить. Нет, не выйдет.
Отогнулась фанерка. Видит Гаузе — по ту сторону стоит прибранная койка, на ней — в полном обмундировании, в сапогах лежит полковник Бессонов.
— Вот я тебя и проверил. Псих ты и есть.
Вскочил он на кровать Гаузе и стал его ногами топтать. Давил в болезненные места так, что завопил Петр Гаузе.
Прибежала тут медсестра Полина с зелеными глазами и метнула в начальника лагеря полковника МГБ Бессонова стеклянной кружкой от клизмы. Кружка вдребезги. Бакинские комиссары, что в дверях толпились, — в слезы: только они надеялись, что им клизму поставят, а нет клизмы. Полковник ушел.
Так Гаузе начал в госпитале жить.
Ночью в госпитале темно, на окне решетка. Петру Гаузе не спится, голодно, курить хочется. Там, за лесом, люди в театры ходят, БАМ строят, озеро Байкал от загрязнения спасают — свобода! А здесь концентрационный лагерь-Китеж досасывает кровь у невинных жертв — единственное родимое пятно беззакония на всех просторах Родины.
И долг Петра Гаузе, коренного русака, сообщить, пресечь и прекратить.Присел Гаузе к столику, нашел там свою справку о смерти, забытую Павликом Морозовым, написал на ней при свете луны листовку:
«Товарищи заключенные! Вас обманывают! Сталин умер четверть века назад! Враг народа Берия расстрелян! Все остальные заключенные реабилитированы и вернулись к производительному труду! Требуйте немедленных контактов с областными и партийными организациями! Не сдавайтесь в борьбе за ленинские принципы, восстановленные Центральным комитетом!»
Убедительная листовка. Острая.
Гаузе листовку в комок свернул и в окошко между решетками запустил.
Комочек под луной белым мотыльком пролетел, только к земле приблизился, как из-за барака выскочил человек, Луна в погонах отражается. Полковник Бессонов не спит, бдит. Подхватил листочек, сжевал, кулаком окошку погрозил. И все тихо.
— Ничего, — сказал Гаузе. — Мы — коренные русаки, народ твердый.
Только он в кроватку нырнул, как в окне что-то показалось. Светлое.
Разделилось светлое на полоски, проникло сквозь решетку, собралось воедино.
Стоит в закуточке привидение.
Знакомый образ. В мундире генералиссимуса. С усами и орденами.
Товарищ Сталин. Полупрозрачный. Луна просвечивает.
Сказало привидение печальным голосом:
— Петр Петрович, не смущай мою державу. Учти, что ничего у меня не осталось, кроме убежища человеческих душ, которые скорбят по сильной руке и ждут моего возвращения, да этой территории. Ничего! Предупреждаю, руки прочь от моего лагеря! Во сне придушу.
— Нет, — говорит Гаузе, хоть и перепугался. — Это не материализм. Уйдите, пожалуйста. Вы меня своими дешевыми эффектами с пути не собьете. Что же, теперь прикажете всю жизнь здесь сидеть?
Но нет уже привидения — растворилось оно в темном воздухе, а в закуток дверь раскрылась — там Полина стоит.
— Ты с кем это беседовал?
— Со Сталиным. А вы что в таком виде?
Полина не ответила. Вид у нее грустный. Халат порван, на щеке царапина, волосы лохмами.
— Вас кто-нибудь обидел?
Достала Полина из стеклянного шкафчика йод, поморщилась, щеку вымазала. Сама сказала:
— Насиловали меня. Устала я от этого. Чуть я чем Бессонова обижу, начинают меня насиловать. Ну сколько это может продолжаться?
— Какое безобразие! — сказал Гаузе. — И это тоже будет учтено!
— Иди ты, — сказала Полина. — Как я есть лагерная блядь, то жаловаться некому. Спокойной ночи. Смешной ты все-таки.
И ушла.
Утром Петр Гаузе проснулся бодрый, голодный, к борьбе готовый.
Таких у нас не любят. Его бьешь, а он все борется.
За окном сирена. Лагерь поднимается.
Гаузе под конвоем в сортир сходил, утренней баланды похлебал. А там и снова сирена гудит, на работы заключенных созывает.
Гаузе — к окну, прижался к решетке, смотрит, какая жизнь там идет.
Народ из бараков на плац тянется, охранники ругаются, перекличка идет. Зэки пожилые, даже старые есть. В драных ватниках да в опорках.
Пора бы из лагеря выходить, но ждут.
Дождались.