Чтение онлайн

– Ты бы мог и помочь, а не шляться без дела. Дед вон весь день в поле ворочается, чтобы тебя, дурака вырастить, а ты даже по хозяйству подсобить не можешь.

Я знал, что возражать бесполезно, потому что в этом доме то, что думал я, имело значение в последнюю очередь, поэтому просто взял охапку дров из скрипучей деревянной дровницы в коридоре и направился к большой белоснежной печке.

– И не забудь потом подмести за собой, весь двор сюды снёс, – проворчала бабка.

Дед, завидев меня с дровами вздохнул и поднявшись на ноги, удалился на кухню. Я вытащил из кучи газет спички, закатившиеся к самой печи и несколькими отточенными движениями развёл огонь.

– Руки помой и сюды давай, – командовала бабка.

Она была женщиной властной и решительной. Для меня всегда было секретом, как уживался с ней дед, потому что

она не терпела чужого мнения. Всё, что ей нужно было от людей, это исполнение чётко придуманных ею правил. Она просто не выносила, когда люди занимаются тем, что не приносит пользу ей и её идеальному домашнему порядку. А я, в свою очередь, не переносил чешек на блюдечках, аккуратно расставленных в порядке возрастания по полочкам и идеально белых стен, увешенных шитыми тряпками. Как-то в детстве я решил навести в этом доме свои порядки и изрядно потрепал небольшой кухонный сервиз, за что потом поплатился, можно сказать, целым месяцем своей жизни. С тех пор я не прикасался к этим красивым чайным наборам, хотя, как говорила бабка, руки у меня чесались. У неё была мания. Она уставляла все поверхности бесполезными, но, по её мнению, красивыми вещами, с которых ежедневно стирала пыль, потому что бардак она тоже ненавидела.

Дед был полной противоположностью бабки. Со мной он практически не разговаривал, как, впрочем, и с ней. Он вообще редко бывал дома. Рано завтракал, поздно ужинал и появлялся на час днём ради обеда. Он был достаточно крепким мужиком, способным на многое, но предпочитал проводить свою жизнь среди однородных жёлтых и зелёных полей, рассекая по ним на тракторе. Он выращивал пшеницу, овощи, яблоки и ягоды целыми плантациями, так же, как и большинство жителей нашего захолустья, а потом продавал это всё городским предпринимателям. Много заработать на таком бизнесе не удавалось, но, чтобы содержать дом и бабку, ему хватало, а на большее он никогда и не замахивался. Зимой, работы было катастрофически мало, но он всё равно не задерживался дома, день ото дня гостя у своего лучшего друга, который был наполовину сумасшедшим. Сколько я его знал, он жил в доме напротив в полном одиночестве. Ходили слухи, что когда-то у него была семья, но потом она вся то ли вымерла, то ли разъехалась. В общем тот дед остался один. Но он нисколько не страдал, так как всё время был занят тем, что гнал самогон в большом сарае за домом. Из-за своего пристрастия он пользовался большой популярностью. Его знал не только мой дед, но и все деды нашей деревни. Периодически они сплывались на его участок большой старческой кучей и его маленький дом, который был чуть ли ни в два раза меньше сарая, наполнялся запахами старья, сигаретного дыма и чего-то давно забытого.

– Сергей! Сколько тебя можно ждать? – поинтересовалась бабка с кухни.

Я положил спичечный коробок на столик и пошёл на кухню. На столе стояли запечённые овощи – самая ненавистная для меня пища.

– Ты руки-то помыл хоть? Здоровый лоб вымахал, а всё за тобой как за младенцем бегаю. Вот, родила тебя мамка на мою голову. Я-то своих уже вырастила, слава богу. И мне больше такого счастья не надо… – она раскладывала по тарелкам своё варево и ворчала каждый раз одно и то же, словно по пластинке.

Я взял со стола кусок хлеба и, развернувшись, удалился.

– Сергей! Вернись и поешь, как человек! Кому я сказала!

Но мне не было дела до её слов. Я завернул за угол и скрылся за небольшой дверью. В эту комнату бабка предпочитала не заходить, потому что здесь царил мой творческий беспорядок, а у неё на беспорядки была сильнейшая аллергия. Я закрыл щеколду и сел на кровать напротив старенького стола. А потом взял ручку и принялся писать.

Спустя пару часов я заметил, что за окном стемнело, а буквы, ритмично появляются из-под моей руки одна за другой, соединяясь в знакомые, но совершенно потерявшие смысловую связь друг с другом, слова. Я не думал о смысле того, что писал. Я не испытывал особой радости от того, что писал. Меня не интересовал текст, и рука уже болела. Но мне было всё равно, потому что это монотонное занятие успокаивало больше, чем раздражало.

Писательство – это то, чем я занимался с самого раннего детства, с тех пор как научился писать. Оно давно мне не было интересно, как сфера деятельности, но зато помогало успокоить нервишки. Ну а кроме того я знал, что моя мать когда-то писала. Именно такой я её помнил: молодой, чуть уставшей и с пером в руке.

Не знаю, почему, но она, в век технологий, почему-то предпочитала писать перьями и чернилами, вместо обычной ручки. Она говорила, что это её вдохновляет. Когда я был маленьким, она писала мне сказки. Про каких-то там пиратов, разбойников, рыцарей. Я плохо помнил эти сказки, они почему-то не отпечатались в моей памяти. Зато я отлично помнил, что никогда в жизни не путешествовал, как и она, всю жизнь писавшая о путешествиях, но не бывавшая ни где, кроме своего родного Петербурга. И мне передалась её любовь к путешествиям и к городу, потому что там прошло моё детство, и там я был счастлив, а здесь, в заброшенном захолустье, чувствовал себя отбросом общества.

Самой большой моей мечтой было уехать. В какой-нибудь большой красивый город. Жить в шикарной квартире высоко под небом, круто одеваться и ездить на шикарном мерседесе какого-нибудь яркого цвета, а на завтрак есть навороченные блюда ресторанного уровня. Вот это жизнь, достойная человеческого внимания.

– Сергей, если ты сейчас не выключишь лампу, то завтра тоже останешься без еды, – сурово заявила бабка.

Я вздохнул. Она колотила в дверь уже около десяти минут, но я не обращал на это внимания. Ей мешал свет, исходивший из моей комнаты, хотя сама она спала в другом конце дома. Но на самом деле ей мешало моё существование. Она просто ненавидела детей и с облегчением выдохнула, когда мой отец ушёл из её дома в девятнадцать. А, когда им с дедом подкинули восьмилетнего пацана, они, честно говоря, не испытывали особого восторга. К счастью, я скоро привык к такому образу жизни и понял, что, чем реже я появляюсь дома, тем меньше у меня проблем. Я уходил ранним утром и возвращался к вечеру. Мы ужинали в давящем молчании или под монотонное ворчание бабки. Обычно она ругалась на моих родителей, которые родили меня ей назло и теперь она вынуждена кормить ещё одного ненавистно ребёнка, чего ей никогда не хотелось, а этот неблагодарный ребёнок даже не способен принести какой-нибудь пользы. Это всё, что я слышал, потому что после уходил к себе в комнату и писал, писал до наступления ночи. А на утро всё повторялось.

Кому понравится такая жизнь, в которой ты никому не нужен? Кому захочется слышать каждый день, что ты никчёмный и рождён кому-то на зло? Никому, конечно. Но мне приходилось.

Я стукнул кулаком по столу. И рявкнул, впервые за вечер:

– Отвали уже!

А потом натянул на себя футболку и вылез через окно на улицу. В небе ярко горела луна и поблёскивали звёзды…

***

Леська.

– Лес! – мама влетела ко мне в комнату ранним утром. – Лес – это то, что нам всем нужно! Свежий воздух, прозрачная вода, зелёная травка!

Вид у неё был, как у самого счастливого человека на земле. Она пролетела по моей комнате, отдёрнула штору, а потом чмокнула меня в лоб и, махнув рукой, удалилась за дверь.

Я потянулась и сползла с кровати, вставив ноги в мохнатые тапочки. Интонация мамы и приподнятость её настроения говорили о том, что ночной разговор моих родителей привёл их к какому-то решению. Зря я не пошла тогда к ним, пропустила всё самое интересное.

Папа помахал мне, оторвавшись от планшета, когда я вошла на кухню. Он улыбался ртом и глазами. Любовь к путешествиям и переездам объединяла моих родителей. И них обоих от этого горели глаза.

Мама в это время прыгала вокруг плиты и восклицала. У неё опять сгорел омлет.

– Пошла в душ, а он, понимаешь вот, – пояснила она мне, будто я не знала, что по утрам у неё стандартно что-нибудь сгорает, если папа или я не берём на себя готовку завтрака.

– Угу, – кивнула я и заглянула в кастрюлю, из которой пахло кофе, – а это что?

– Это для тирамису, – пояснила она, – там, в кофеварке, есть горячий, если хочешь.

– Нет уж, спасибо, я не люблю кофе, – напомнила я и положила крышку на место. – Так вы значит наконец решились? Куда мы отправляемся на этот раз?

– Помнишь тётю Олю? Родители её подруги сдают свой дом. Триста километров от города, карельской воздух, вокруг сосновый лес. Рядом два шикарных озера, в километре горная река. Мы уже ездили смотреть, думаю, тебе тоже понравится.

Мама выкинула немного остывший омлет в помойку и достала из шкафа ореховые мюсли. Папа в задумчивости удалился в коридор.

Через штору пробивался свет, я отдёрнула её и пустила его на кухню.

– Мам, а как же ваша работа? – спросила я, наливая в тарелку молоко.