Поединок соперниц
Шрифт:
— В чем дело, солдат?
— Ох, леди Гита, как вспомню, как так же я вез вас некогда из монастыря… Порой я виню себя за то, что забрал вас тогда из обители да еще и направил к эрлу Эдгару… Как же вы теперь будете жить?
Как? А как бы я жила, если бы осталась в обители? Сейчас мне это казалось невероятным. Жизнь в миру была полна тревог и волнений, однако куда более интересна, чем монотонное существование в монастыре, где дни так схожи и их течение замедленно, как течение речушки, по которой мы плыли. Меня же будто подхватил какой-то бурный поток: мятеж, осада, сражения, моя страстная, безудержная любовь к Эдгару, мой позор… И теперь дитя,
Я украдкой положила руку на живот. Ребеночек словно почувствовал, ответил мягким толчком. Говорят, что незаконнорожденные дети еще в утробе чувствуют свою нежелательность. Но я желала этого ребенка и буду так любить! Если у меня родится сын, я назову его Эдмундом, в честь святого короля Восточной Англии. А если родится дочь — то назову Отилией, в честь моей подруги по монастырю. Но я никогда не назову ее Бэртрадой. И что за нелепый обычай — давать детям имена в честь правителей края? Я уже знала около полудюжины малюток, которым дали это имя. Вон и Эйвота, забеременевшая примерно в то же время, что и я, хочет так назвать свою дочь. Она по каким-то приметам определила, что дитя под ее сердцем — девочка. Да и мне пророчит то же. Что ж, посмотрим.
— Миледи, мы почти прибыли, а наших людей не видно, — отвлек меня от размышлений Утрэд. Он оглядывался по сторонам. — Ничего не пойму. Вон земля для насыпи, вон инструменты, но где же работники? Э-ге-гей! — громко позвал он.
Мы услышали ответный окрик. Потом затрещал тростник, и первой на насыпь выбралась Эйвота. Живот так и выпирал под пелериной. Ее золотистые волосы завитками выбивались во все стороны из-под шапочки. Она поспешила к лодке, вся в земле, но возбужденная, хорошенькая неимоверно.
— Миледи, пойдемте скорее. Там… Наши люди нашли бесчувственного человека в тростниках.
На насыпи появился Цедрик, еще несколько крестьян, я велела им проводить меня.
— Мы-то поначалу решили, что это труп, — пояснял Цедрик. — Нож торчал прямо из-под ребер. И хороший такой нож, рукоять литой меди. Я хотел было его вынуть, но Эйвота не позволила. Она, видишь ли, заметила, что парень еще дышит. Правда, жизнь в нем еле теплится.
Эйвота правильно сделала, что не разрешила вынуть нож. Люди часто умирают не от того, что в них вогнали железо, а от того, что вынули, — начинается кровотечение, которое уже не унять. И все же, когда я увидела найденного ими, то удивилась, что этот человек еще жив. Сколько он пролежал здесь? Кто посмел на него напасть? Кто он сам? На последний вопрос я, похоже, знала ответ. Как и догадывались мои люди.
— Эмблема на его котте — темная лошадиная голова на светлом фоне — это ведь знак людей эрла Эдгара? — спросил кто-то из присутствующих.
Я кивнула.
— Давайте отнесем его в лодку. Если он жив, я попробую ему помочь. Если умрет — сообщим в Гронвуд-Кастл.
Я прижала руку к шее раненого и ощутила еле заметные толчки.
— Жалость-то какая, миледи, — вздохнула Эйвота. — Такой хорошенький.
Я примостилась на носу лодки, уложив голову незнакомца себе на колени. Этот человек был молод. Лицо не здешнее, не тот тип: темные, почти сросшиеся брови, вьющиеся волосы, резко очерченные скулы, прямой удлиненный нос. Если бы он не был так бледен, я бы сказала, что от природы он имел смуглую кожу южанина. Кто он — нормандец, француз? Об этом я узнаю позже, главное — ему помочь.
У себя в башне я приготовила плотный тампон из чистой ткани, пропитанный смесью гусиного жира и целебных трав. Нож в теле раненого вошел прямо между ребер, но
достаточно далеко от сердца и, возможно, не задел жизненно важных органов.Я сжала рукоять, потянула. Ничего не вышло, только по лицу раненого прошла болезненная судорога. Значит, душа его не так и глубоко ушла в дебри мрака. Но нож засел крепко, и, чтобы достать его, мне пришлось просить Утрэда.
Кровь сразу так и хлынула из раны. Я сильно прижала тампон, велела Эйвоте помогать как можно туже перебинтовать его.
— Он выживет? — всхлипывала саксонка, полная сочувствия к привлекательному незнакомцу.
— Не ведаю. Но кровь не бьет струей, так что шанс есть. Если остановим кровь и он проживет до утра, я приготовлю обеззараживающее средство. Он сильный мужчина, воин. И если на то будет воля Божья, выкарабкается.
Но я говорила это без уверенности. Котта незнакомца была насквозь пропитана сыростью, а значит, напали на него еще вчера. Следов борьбы не видно, оружие осталось при нем, и это говорило о том, что ранили этого человека не для того, чтобы ограбить. Извлеченный из раны нож был дорогим, на сапогах незнакомца имелись шпоры, однако нигде в округе не заметили оседланного коня без хозяина.
Я терялась в догадках. И еще меня смущала эта эмблема людей графа. Наверное, мне надо послать кого-нибудь в Гронвуд, но я так давно избегала общения с домочадцами Эдгара, что не могла решиться на подобный шаг.
Весь день раненый пролежал спокойно, вечером я сменила ему повязки. Состояние раны не внушало мне опасения, края ее постепенно смыкались, но было неизвестно, в каком состоянии внутренние органы. Эйвота не отходила от незнакомца, поддерживала его голову, когда я, разомкнув губы, вливала в них смешанное с укрепляющим отваром подогретое вино.
— Знаете, госпожа, — неожиданно сказала Эйвота, — а ведь я вспомнила, где видела его раньше. Помните нормандских рыцарей, приезжавших в церковь Святого Дунстана и пристававших к вам?
Я всмотрелась в лицо раненого. Нет, я его не припоминала. Из тех наглецов мне помнился только белобрысый рыцарь, оскорблявший меня.
Однако на следующий день в Тауэр-Вейк прибыли мои соседи из Ньюторпа — Альрик с Элдрой, старый дед Торкиль, их челядинцы. И едва я увидела их, сразу поняла: что-то случилось.
— Позволь, Гита, моей семье и слугам пока пожить у тебя, — попросил Альрик.
По одному виду Альрика было понятно — произошло несчастье. Он умчался сразу же, ничего не поясняя. От Элдры я тоже ничего не могла добиться, она отворачивалась от меня, плакала. А тут еще дед Торкиль то и дело начинал выкрикивать старый саксонский клич, а на его голове был свежий кровавый рубец. Только от их челяди я узнала о случившемся. И ужаснулась. Этой ночью нормандские воины Нортберта де Ласи неожиданно напали на Ньюторп. Жгли, убивали, и хотя мужчины оборонялись, набег оказался столь неожиданным, что организовать достойный отпор они не смогли. И теперь на месте крепкой усадьбы лишь пепелище.
Понимая, что за этим последует, я была напугана. И до боли было жаль бедную Элдру. Во время набега ее изнасиловали на глазах у Альрика, который ничего не мог поделать.
Утрэд сказал, что надо разослать людей, упредить всех о деяниях де Ласи. О сэре Нортберте давно шла дурная слава, но чтобы он пошел на такое…
— Эдгар Армстронг во всем разберется, — сказала я с неожиданной уверенностью.
— Ага, — скривил в усмешке рот Утрэд. — Эдгар. Или мы — саксы.
Я почти осязала в воздухе угрозу восстания. И это пугало.