Подробности войны
Шрифт:
Но потом и это прошло. И началось забытье. Днем и ночью дремалось одинаково. Ни о чем не думалось. Ничего не хотелось делать.
Несколько раз ночью появлялись наши самолеты - "кукурузники". Они тихо, тайком от немецких истребителей, сбрасывали сухари в корзинах. Но нам от этого было не легче. Корзины падали далеко в тылу, и у нас не было сил их искать. А те, которые случайно попадали к нам, целыми не доходили. Либо парашют тащил по земле корзину, и ее разрывало, а сухари разбрасывало по сторонам. Либо корзины падали в расположение войск, и те, кто поближе, буквально раздирали
Проверив часовых, мы сидели в командирской землянке, безразличные и сонные, усталые и грязные, ничего не ждали и ни на что не надеялись. Иногда кто-то из солдат приходил и решительно заявлял, что его пора сменить, что он уже стоять не может.
– Да кем же я тебя заменю?
– спрашивал его кто-нибудь из нас.
– Ты видишь, все лежат, никто встать не может. А ты пока ходишь.
– Так ведь я такой же стану. Я тоже не железный, - объяснял и злился солдат.
– Уходи, я вместо тебя постою. Солдат шел на попятную.
– Да что вы, товарищ лейтенант? Разве я не понимаю? Вам еще всю ночь ходить. Ночью-то на нашего брата надежа плоха.
– Ну так что же?
– Ничего, товарищ старший лейтенант, постою еще.
– Ну вот и молодец!
– говорили ему, и он, в два раза старше лейтенанта, улыбался и, довольный, решительно открывал дверь: - Ничего, я еще постою! Пока силы есть.
Иногда приходила, грешным делом, дурная мысль, и тогда начинался разговор:
– А ты знаешь, Артюх, - говорил я другу своему, лейтенанту.
– А? Что?
– начинал он беспокойно приходить в себя.
– Знаешь, какая у меня мысль пришла?
– Ну?
– А вот мы тогда Григорьяна-то жалели.
– Это какой Григорьян?
– Да ты проснись. Не помнишь, что ли? Наш первый ротный был.
– А-а-а, помню. Красивый был парень. Глаза у него были какие-то особые. А?
– Прекрасные глаза были.
– Так что же? Погиб ведь он.
– Вот я и завидую.
И все вместе вспоминали, как славно погиб наш первый командир роты. Крикнул: "В атаку!", но никто не поднялся. Тогда он выскочил на бруствер, снова крикнул: "В атаку!" - и захлебнулся. Видно, еще что-то хотел сказать. Пуля ударила наповал, опрокинула в траншею. Уже мертвый упал... Даже не подумал ни о чем таком: некогда было!
А перед этим долго глядел на траншею немцев, которую через час и десять минут, как в приказе было указано, придется атаковать, мурлыкал про себя какую-то песню еле слышно и притоптывал в такт мелодии носком хромового сапога, сшитого для него специально местным мастером-солдатом из моего взвода.
Артюх понял мою мысль и поддержал меня:
– Я тоже завидую. Убили как человека. А мы что? Мы, как черви, пошевелимся, пошевелимся, а утром не разбудят. От голода, скажут, умер... Красивый мужчина был.
Вот так сидели мы и дремали однажды в землянке, когда вошел старшина Ершов. Он с трудом открыл дверь и не сел, а опустился всем телом на лежанку и придвинулся ко мне. Отдышался, нерешительно подал мне свою влажную руку:
– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!
Я протянул ему свою, он слабо пожал ее - как-то робко, что ли. Первый раз он здоровался со мной за руку - еще никак не мог забыть,
что у меня в роте старшиной был.– Ну что пришел?
– спросил я его. Старшина тяжело, с одышкой вздохнул:
– Да вот так... Дай, думаю, зайду! Проведаю своего командира. Живой ли?
– Живой, как видишь, - ответил я и уточнил: - Еле живой.
Посидели, я усомнился:
– Так, ни за чем и пришел? Машина, видно, оказалась попутной?
– А где сейчас машины, товарищ старший лейтенант?!
– Да ты что, так пешком и пер?
– Пешком.
– Ну и здоров.., Опять помолчали.
– Ну там, наверное, вас хоть кормят?
– спросил я.
– А везде одинаково!
– Все-таки поближе к начальству!
– Не-е-ет, начальство не спасает. Комдив, например, совсем дошел. На вас похож.
– Не может быть!
Все, кто был со мной в землянке, насторожились. Ну и новости.
– Неужели и генерал голодает?
– А что, он дух святой? Что из ДОПа принесут, то и поест.
Старшина Ершов сейчас служил в ДОПе, поэтому его все знали.
– Ну все ж таки генерал, не нам чета...
– А где возьмешь?
Я хотел еще что-то спросить и что-то еще сказать, но почувствовал ужасную слабость. Так много я уже давно не говорил! Кроме того, боль все тело схватила, больно было язык повернуть, слюну проглотить, даже вздохнуть.
Ершов сидел долго, тоже молчал и даже вздремнул. Я поднял воротник полушубка (одежду мы уже не снимали с себя, потому что зябли), втянул руки в рукава и тоже уснул.
Очнулся оттого, что кто-то тряс меня. С трудом приоткрыл глаза, увидел: это Ершов будит!
– Товарищ старший лейтенант!
– Ну...
– Я пойду.
Я, не думая, ответил:
– Иди, дай поспать. Иди, Ершов. Но это старшину не устраивало. Он вежливо встряхнул меня за воротник, и я проснулся.
– Провожу тебя, - сказал я, устыдившись, что человек восемь километров прошел, чтобы увидеться, а я даже с ним попрощаться не хочу по-человечески.
С трудом поднялся.
– Обопритесь на меня, - предложил старшина.
– Ну... Ну... Вот та-а-ак, хорошо-о!
Мы выползли из землянки, и яркий солнечный весенний день совсем ослепил меня. Потом обошлось, стал видеть. Кое-где, я заметил, уже сошел снег, и земля была готова к тому, чтобы зазеленеть. От света и воздуха закружилась голова.
– Ну, Ершов, спасибо тебе! Вовек не забуду!
Ершов улыбнулся.
– Погодите, товарищ старший лейтенант, еще не все. Он сунул руку в карман своего полушубка и тихо сказал, торжествуя и весь сияя от удовольствия:
– Посмотрите, что у меня, товарищ старший лейтенант!
Прежде чем увидеть, что это у него в руке замотано в белой тряпке, я услышал запах. Вздохнул полными ноздрями и ошалел: подуло ржаным хлебом. Не успел старшина полностью разметать тряпку, как я выхватил у него из рук огромный жесткий сухарь, опустился на землю, собрался весь в комок, как бродячая собака, и начал облизывать, потому что кусать было больно.
В это время немцы начали лениво обстреливать нашу оборону. Одна мина взорвалась у траншеи, недалеко от нас, другая хлопнула где-то сзади. Помолчали, снова бросили две мины.