Подозреваемые
Шрифт:
— А почему бы и нет? — ответил Скэнлон. — Такое бывает сплошь и рядом. Пусть они умны, пусть дотошно готовятся к преступлению, все равно какую-нибудь мелочь да и упустят. У миссис Галлахер были длинные рукава, и она, наверное, забыла о часах на руке.
— Зачем тогда убивать Йетту Циммерман? — спросил Маккензи.
— Чтобы создать видимость ограбления и сбить нас со следа, — сказал Скэнлон. — У Галлахера хватало выслуги лет, так что миссис Галлахер все равно получила бы страховку. Но подстроить несчастный случай очень трудно. Самый удобный способ убить
Воцарилось молчание, все размышляли над словами Скэнлона. Участие сержанта полиции в преднамеренном убийстве собрата-офицера в их глазах было последним предательством.
Герман Германец заерзал на стуле.
— Я постоянно думаю о докторе и его жене: почему убили их?
— Как я уже сказал, не знаю, — ответил Скэнлон. — Но если подумать, есть, как минимум, два объяснения.
— Слушаю, — сказал комиссар Гомес.
— Во-первых, есть вероятность, что Харрис и миссис Галлахер не были до конца знакомы с условиями страховки. Они могли предполагать, что получат ее, только если Галлахер погибнет при исполнении служебных обязанностей. А когда поняли, что все выглядит недостаточно убедительно, решили убить врача и его жену.
— Но каким образом это помогло бы им убедить всех? — недоверчиво спросил Маккензи.
— Их убийство указывает, что Йетта Циммерман была целью первого нападения, и подтверждает, что Галлахер погиб, защищая Йетту, а значит, при исполнении служебных обязанностей.
— А второе объяснение? — спросил комиссар.
— Хотели сбить нас со следа и вынудить закрыть дело потому, что следствие выдохлось.
Маккензи топнул ногой.
— Вы вообще-то понимаете, что говорите?
— Да, понимаю, — ответил Скэнлон.
Огорченный комиссар поднялся, подошел к окну, раздвинул белые жалюзи и выглянул на улицу.
— Когда я пришел на Службу, комиссаром полиции был Стив Кеннеди. Я помню, как его разжаловали в патрульные и послали в мой участок, когда он получил три штрафные карточки за превышение скорости. А посмотрите на Службу сейчас, — посетовал он. — Мы вынуждены принимать на работу болванов, женщин-карликов и людей с уголовным прошлым. — Он ударил ногой по стене. — Неудивительно, что на Службе происходят такие веши. — Гомес тяжело опустился в кресло. — Полагаю, вы намерены распутывать эту новую ниточку?
— Надо думать, — ответил Скэнлон.
— Тогда слушайте меня внимательно, лейтенант. Я не желаю, чтобы вы беспокоили Харриса и миссис Галлахер, пока у вас не будет убедительных доказательств. Гипноза, фоторобота и следов на крыше недостаточно. Я хочу иметь что-нибудь ощутимое, такое, с чем можно пойти в суд. Миссис Галлахер — вдова героя, а Харрис — полицейский, да еще орденоносец. Я понятно выражаюсь?
— Да.
— В таком случае, каков будет ваш следующий ход? — спросил Гомес Скэнлона.
— Я составил список всех городских магазинов, торгующих театральным гримом. Мои детективы
проверяют их. Я распорядился, чтобы они показывали фотографии Харриса и миссис Галлахер владельцам магазинов.— Как вы раздобыли фотографии?
— Харриса — в картотеке полиций, а миссис Галлахер — в журнале.
— Почему театральный грим? — спросил Маккензи.
— Потому, что если преступником была женщина, она наверняка покупала свой камуфляж не в дешевой лавочке для актеров-любителей.
Откинувшись на спинку кресла, комиссар закрыл глаза и потер ладонью лоб.
— Что еще вы сделали?
— Я послал людей проверить владельцев «Лавджой компани».
— Почему? — спросил комиссар, потирая переносицу.
— Мы узнали, что Галлахер регулярно посещал «Санторини-дайнер» в течение нескольких недель. Этот ресторан находится рядом с «Лавджой компани». Галлахер ходил в ресторан во время дежурств. Он имел доступ к продукции компании. Здесь должна быть какая-то связь, и я хочу узнать, какая. Это может и не иметь значения, но может оказаться очень важным, — сказал Скэнлон.
— Что еще? — спросил комиссар, не открывая глаз. Его обманчиво спокойная речь заставила Скэнлона и Германа Германца понимающе переглянуться.
— Я по собственному почину попросил инспектора Шмидта прийти сюда, поскольку Харрис — его подчиненный. Я хочу, чтобы инспектор Шмидт постоянно занимал чем-нибудь Харриса, давал ему глупые задания. Я начинаю расследование, и лучше, если он не будет путаться под ногами.
— Вы думаете, между Харрисом и миссис Галлахер что-то было? — спросил комиссар.
— Не знаю, — ответил Скэнлон. — Но если это так и если она не знала о его романе с Луизой Бардвелл, тогда мы попробуем вбить клин между ними.
— Прежде чем вбивать клинья, принесите мне убедительные доказательства их причастности к преступлению, — сказал Гомес.
— Вы думали о возможности прослушивания их телефонов? — спросил Маккензи.
— Я решил, что лучше этого не делать, — ответил Скэнлон.
— Почему? — удивился комиссар.
— Из-за параграфа 700.50 уголовного законодательства. Когда истекает срок прослушивания, полагается уведомить абонента о том, что оно велось. Следствие может продлиться больше двух месяцев, а я не хочу, чтобы они узнали, что их подозревают.
— Вам понадобятся еще люди, — сказал комиссар. — Я дам вам в помощь несколько человек из особого отдела.
— Если можно, я не буду их брать. Я уверен, что их участие ничем не поможет следствию.
— Почему? — растерялся комиссар.
Скэнлон объяснил:
— Потому, что в особом отделе сидят льстивые и лживые дураки, считающие всех остальных полицейских своими врагами. И потому, что мои детективы вовсе не ангелы и никто из них не сможет работать с людьми из особого отдела.
Рассерженный комиссар уже раскрыл рот, чтобы дать Скэнлону выволочку, но тут голос подал Герман Германец:
— Комиссар, может быть, неблагоразумно втягивать в это дело особый отдел, тем более сейчас?
— А почему нет, черт побери?