Шрифт:
1-ая глава
В двенадцать часов дня Квинт Серпроний проснулся от мучительной голов-ной боли. Рабы уже толпились у дверей в спальню, дожидаясь пробуждения хозяина. Лишь только до них донесся его жалобный стон, рабы поспешили к своему владыке. Они обступили Квинта со всех сторон и помогли ему сесть в кровати.
Рабы суетились возле хозяина молча. Они знали, что когда у того болит голова, то нельзя произносить ни единого слова. Любой звук раздражал Квинта.
Первым делом Квинту дали вина. Он посмотрел на чашу мутными глазами и поморщился. Но уже после третьего глотка глаза у Квинта заблестели, и, осу-шив чашу до дна, он потребовал еще. Ему тут же поднесли вторую, и после
Квинт пожелал узнать, как прошел вчерашний ужин. Сам он смутно помнил подробности минувшей пьянки. Рабы наперебой стали рассказывать ему, как проходила пирушка, кто из гостей что говорил, и как все закончилось. А закончи-лось все тем, что бесчувственное тело Квинта с трудом приволокли в спальню шесть рабов. Они, конечно, умолчали об этом, Квинт узнал лишь то, что, поскольку под конец ужина он был изрядно утомлен гостями, ему помогли подняться наверх в спальню, где и уложили в кровать.
Больше всего рабы рассказывали о безобразиях гостей. Поэт Баселид до того напился, что, изображая из себя льва, стал гоняться на четвереньках за флейтистками. Они прятались от него за колоннами, а он с раззинутой пастью наскакивал на них, пока не опрокинул бронзового Гермеса, служившего подсвечником. Горящие фитили упали Баселиду на тунику, и она стала тлеть. Обожженный поэт орал и катался по полу, пока рабы не облили его вином.
Гости хохотали и требовали подать поэта к столу, выкрикивая сочиненный тут же кем-то стишок:
Нам Гермес зажарил свинку, Дай куснуть хотя бы спинку!— Это я придумал, — гордо сказал Квинт, и рабы наперебой стали восхвалять остроту хозяина.
Квинт осведомился о своем двоюродном брате Луции. Тот гостил у него вот уже три дня и был вчера распорядителем пира. Последнее, что всплывало в па-мяти Квинта, это толстая морда Луция, вся в жиру и креме от пирожных, которая лезла к нему целоваться.
Рабы сообщили Квинту, что Луция с трудом удалось угомонить. Он отобрал у музыканта тамбурин и, гремя им над головой, стал горланить какую-то портовую песню о рыбосолах, случайно засоливших в бочке с рыбой двух влюбленных. Квинт, усмехаясь, смаковал все эти подробности, а тем временем двое массажи-стов проворно разминали его обрюзгшее тело.
Тут до слуха Квинта донеслось бряцанье кастаньет и цимбал.
— Что это еще там за шум? — спросил Квинт слуг, прислушиваясь к странным зву-кам.
— К госпоже пришли корибанты, — пояснил один из рабов по имени Метродор,? они сейчас гадают в ее комнате.
— Опять эти кастраты приперлись! — сказал Квинт недовольно.? Сколько их?
— Двое. Плешивый, что приходил в прошлый раз, и молодой с корзиной.
— На кухню их не пускать, — строго приказал Квинт, — не хватало мне еще откармливать этих ублюдков.
— Хорошо, хозяин, — покорно сказал Метродор и добавил: — я проходил мимо комнаты госпожи, эти корибанты гремят там цимбалами, воют песни и дымят какой-то дрянью. Воняет хуже, чем от дурмана.
Квинт усмехнулся.
— А ее, дуру, и дурманом окуривать не нужно. Она и так верит всему, что ей скажут.
Квинт презирал корибантов. Все их предсказания он считал ерундой и выдумкой: чтобы дурачить глупых баб и выманивать у них кур да обноски. Но, несмотря на это, служители богини Кибелы, или как ее еще называют — Великой Матери богов, иногда бывали в доме Квинта. Их приглашала жена Квинта Юлия. Она сумела убедить мужа в том, что очень нуждается в их прорицаниях. Квинт хоть и смеялся над корибантами,
но не запрещал им посещать свой дом.Корибанты уединялись в комнате Юлии и там, приплясывая и ударяя в цимбалы, нараспев произносили непонятные молитвы на сирийском языке.
В Риме к тому времени это была единственная восточная религия, не запрещенная властями. Десять лет назад император Тиберий, пытаясь возродить добрые нравы римлян, запретил все иноземные культы. Храмы чужих богов были закрыты, а все накопленные ими богатства пошли в императорскую казну. И только лишь храм Кибелы оказался нетронутым. И не потому, что он стоял в Риме уже более двухсот лет, со времен нашествия Ганнибала, а потому что в честь Великой Матери богов проводились ежегодные Мегалезийские игры.
Во время этих игр происходили пышные церемонии и состязания на колесницах. Римляне очень любили эти представления, и они бы возненавидели того, кто лишил бы их ежегодного зрелища. И первым, кто стал бы оплакивать игры, был, конечно, Квинт. Скачки были его страстью, и он всегда заранее посылал своих рабов в цирк, чтобы они заняли ему лучшие места. Поэтому на время Мегалезийских игр Квинт смягчал свое презрительное отношение к Великой Матери, и когда толпа в цирке стоя пела в честь нее гимн, он подпевал вместе со всеми.
В самом храме Кибелы он бывал только ради любопытства, чтобы послушать восточную музыку и разноголосое пение ее жрецов. Сам Квинт считал своим покровителем Аполлона. Но в храме Аполлона всегда стояла торжественная тишина и покой, и Квинту было там скучно. Он любил веселые обряды. И нередко, когда он встречал на улице шумную, разодетую в длинные одежды процессию служителей Ки-белы, он останавливал свои носилки, чтобы поглазеть на неистовствующих корибантов.
В своих оргиях корибанты не знали меры. Они проповедовали отрешение от все-го земного и, чтобы убедить толпу в своей святости, в божественном экста-зе прилюдно хлестали себя плетьми и наносили ножами раны. Это забавляло Квинта. Он считал, что с их способностями сносить боль им самое место на арене амфитеатра. Вот кто мог бы потешать зрителей. Ведь не каждый сможет смеяться и петь песни, когда тигр откусит у него руку или ногу.
Но, по большому счету, корибанты вызывали у Квинта чувство брезгливости. Дело в том, что жрецы Кибелы были скопцами. Этого требовал старинный обычай. Предание гласило, что первый служитель Кибелы юноша Аттис дал в честь своей богини обет целомудрия, но не сдержал своего слова и соблазнил прекрасную нимфу. В наказание грозная богиня наслала на Аттиса безумие, и тот в припадке раскаяния отсек себе обломком черепка детородный орган. С тех пор все, кто хотел посвятить себя служению Великой Матери, должны были следовать примеру Аттиса.
Этот ритуал посвящения совершался на глазах у всех жрецов. Кандидата в корибанты поили притупляющим боль отваром, и он, мало что соображая, лишал себя признака мужественности. Отрезанную часть тела корибанты торжественно клали на алтарь Великой Матери. Такой поступок означал полный отказ от любых наслаждений, которые искушают смертного и мешают всецело отдаться служению боги-не.
Именно поэтому Квинт и разрешил корибантам приходить к Юлии. Служителей других богов, у которых с мужественностью было все в порядке, он бы близко к ней не подпустил. Квинт очень хорошо знал вольный нрав своей жены, и в последнее время до него стали доходить слухи, будто бы она ему изменяет. Сам он, не таясь, тешился с рабынями, когда ему вздумается, но своей жене подобного позволить не мог. Квинт слишком дорожил своим добрым именем. Все разговоры о неверности супруги он воспринимал очень болезненно. И чтобы впредь таких разговоров не было, приставил к Юлии двух своих верных рабов-германцев, которые должны были приглядывать за ней. Обо всех ее встречах и прогулках рабы вечером докладывали хозяину.