Под солнцем свободы
Шрифт:
– Привет тебе, смелый наездник!
– сказал Сварун, но не поднялся, а лишь устало протянул руку.
– Сыновья Аттилы должны быть достойны крови, что течет в их жилах. Приветствую тебя, славный герой, победитель Хильбудия. Тунюш кланяется тебе.
Любиница поспешила за рогом меда. Она не осмелилась взглянуть на страшное лицо и пронзавшие ее маленькие глазки, в которых ей чудились демоны.
Тунюш не спешился. По гуннскому обычаю, он хотел выпить рог меду в седле. Это был знак большого уважения.
Любиница протянула гостю красиво окованный рог, гунн жадно схватил его. Черные
– Бог да пребудет с тобой и всеми твоими, славный старейшина!
Тунюш привычно нагнул рог и опорожнил его одним махом. Любиница снова протянула руку за пустым рогом. Пальцы ее дрожали; она не смела взглянуть гунну в глаза, которые впились в ее зардевшее лицо. Тунюш спрыгнул с коня, полез за пазуху и извлек оттуда драгоценные коралловые бусы.
– На, соколица! У придворных девиц в Константинополе не найти таких красивых бус! А ты красивее тех девиц. Запомнишь тот день, когда ты напоила Тунюша, потомка Эрнака.
Любиница приняла подарок тонкими пальцами, поблагодарила гунна и быстро ушла к себе. Там бусы выпали у нее из рук. Она отскочила в сторону и воскликнула:
– Как змея они!
– Подсаживайся ко мне, - пригласил Сварун Тунюша.
– На солнышке грею я старые кости и страдаю. Любиница тебе приготовит обед, а потом пойдешь в дом. Не обессудь, мне трудно ходить.
Тунюш важно развалился в траве возле Сваруна.
– Стар ты, Сварун, и еще больше состарился за эту зиму, что мы с тобой не виделись.
– Гнев меня ест, печаль гнет к земле.
– Какой гнев, какая печаль после такой победы?
– Ты не знаешь, конечно, не знаешь, откуда тебе знать. Мой единственный сын, последний сын, Исток, исчез. О Морана!
Исчез Исток? Младший сын исчез? Умер? Пал в бою?
– Может, умер, может, пал в бою - не знаю, ничего не знаю. Исчез! Знаю только, что нет его и что не увижу я его больше; вымрет род Сваруна, как гнилое дерево, что упало, не дав плодов. О демоны, зачем вы так мучаете меня!
– Когда исчез сын?
– После победы на Дунае, когда мы разбили Хильбудия, исчез он. Ночь поглотила его. Звали, он не отозвался. Искали тело, не нашли.
– Теперь я понимаю, отчего ты согнулся, отчего пепел на твоем лице и тьма в твоих глазах. Увели его византийцы, может, он томится в темнице, может, крутит жернова, кто знает! Византия - змеиное гнездо, логово бандитов и пристанище разбойников. Почему вы не пойдете на нее? Отомстите Византии!
– А это, друг, вторая печаль, которая еще больше гнетет меня. Анты не желают, анты, братья славинов, сидят за Серетом и нападают на нас.
Злобная усмешка заиграла на губах Тунюша. "Моя работа, старец!" подумал он. Сварун не видел его лица.
– Измена! Волк остается волком! Я знаю Волка и хвастуна Виленца! Стрелу в грудь изменнику! Смотри, я уже целый месяц сижу с доблестными воинами у Дуная и жду, и прислушиваюсь, не затрубят ли ваши рога, чтоб присоединиться к вам, когда вы хлынете на Гем и дальше. Но о вас ни слуху ни духу. Поэтому я приехал к тебе, старейшина!
– Ты не знал об усобицах? Ну да, ты же был зимой в Константинополе.
–
Да, я был в Константинополе и там обманул Управду, который оплакивал Хильбудия, я сказал, что вы, славины, побоитесь идти за Дунай, что вы деретесь между собой. Он обрадовался и щедро заплатил мне за эту весть. Я поехал назад и по дороге столько награбил, что кони изнемогли под тяжестью груза. Сейчас самое время! Фракия пуста, силы Управды пожирают Африка и Италия, ударим на него!– Ударим! Ударьте, взываю я. Ударьте, уговариваю я старейшин, все напрасно. Значит, на востоке не спокойно? И ты говоришь, что Волк и Виленец изменники? Я послал Бояна и Велегоста, мудрый мужей, чтоб они помирили братьев и подняли войско.
Гунна испугала эта весть. Он насторожился и немного помолчал.
– Поверь мне, они ничего не добьются. Волк есть волк, жадный и упрямый, Виленец - хвастун. Он рвется стать повелителем славинов.
– Что делать, друг? Посоветуй мудрым словом!
– Смерть изменникам, смерть! Это говорит Тунюш, в жилах которого течет кровь владыки всей земли Аттилы.
– Смерть... смерть? Чтобы снова текла братская кровь? О боги, мы сами лишаем себя свободы! Мы достойны вашей кары!
– Братская кровь? Разве они братья? Изменники! Гнилье надо отрезать. Видишь эту руку?
Тунюш сунул свою похожую на лопату руку в лицо Сваруну.
– Смотри, видишь, нет пальца. Кто его отрубил? Я! Почему? В волчью пасть он попал и засел там. Я выхватил нож и немедля отрубил его. Не погибать же мне было из-за одного пальца! Из-за одного пальца, который случайно попал в волчью пасть? Никогда! Понимаешь?
– Ты мудро сказал, воистину мудро. Подождем, пока вернутся Боян и Велегост. Если они ничего не добьются, тогда - смерть изменникам!
– Смерть, смерть!
– твердил Тунюш и кусал себе губы, чтоб злобно не расхохотаться. Он радовался кровавым междоусобицам, возникавшим из-за его наветов.
– А теперь иди, друг, дочь приготовила тебе обед. После долгой скачки тебе придется по вкусу ягнятина. А мне позволь остаться еще на солнышке, наедине со своей печалью.
Тунюш торопливо поднялся. Пока он лежал на траве и беседовал со старцем, Любиница все время стояла у него перед глазами. Он знал многих женщин, гуннских и аварских, он кидался на них как зверь и тут же прогонял от себя, стегал бичом и продавал в рабство. Но такой, как Любиница, он не встречал. Его дикая натура содрогнулась. Он готов был издать рык, как буйвол, которому протаскивают железное кольцо сквозь ноздри. Кинулся бы на нее, завернул в плащ и умчал в степь.
Длинная шерсть козлиных штанов оплетала его сухие бедра, когда он спешил с вала к Любинице. Его тянуло к ней. Жестокий варвар готов был ползти к ней на коленях, поднять руки и завопить:
– Любиница, будь моей!
Он был в дурмане, словно пьяный. И лишь у самого входа, встретив нескольких слуг, кланявшихся ему, как знатному гостю, мгновенно пришел в себя. Гордость подсказала ему, что он, Тунюш, потомок Эрнака, и мысль оказаться на коленях перед Любиницей теперь уже представлялась ему смешной и унизительной. Поэтому он властно вступил в дом, где пахло ягнятиной. Сосуд с медом ожидал его на столе, перед ним стояла скамья.