Почти живые
Шрифт:
— Какой нажим? Нажим вот здесь! — И он показал на спусковой крючок автомата. — Нажимаю — и человека нет. Очень просто!
И он опять рассмеялся. Определенно веселый боевик попался. Посмотреть бы на его чувство юмора в бою…
— Оставь для себя свой могильный юмор. Мне нужно встретиться с Шамилем, — потребовал я.
— Он сейчас занят.
— Я подожду.
Все было ясно. Шамиль махнул на меня, и теперь всякая юная падаль считает своим долгом покуражиться по случаю, клюнуть, повалять в грязи.
«Руски сабака, ты есть свыня!» — или что-то в этом духе…
Небритость моего лица как раз соответствовала оптимальному размеру щетины лица кавказской
— Мы с Шамилем братья по крови, — сказал я Хасану, и не соврал. Юнец не знал, а бывший мой сержант Раззаев помнил, должен был помнить сухое русло, Волчью пойму, по которой мы уходили, вымазанные своей и наших братушек-ребят кровью, которых волокли на себе, изувеченных, неживых…
Хасан выругался по-своему, зыркнул взглядом худого волка:
— Она пусть остается, а вы идите за мной…
— Ксения, иди туда, где мы ночевали! — приказал я.
Она выразительно посмотрела на меня. Кто знает, что она думает обо мне. Вчера откровенничала, сегодня видела, как я получил записку неизвестного содержания, а только что ей стало известно, что я одной крови с бандитом международного класса. Потрясающе противоречивый портрет коллеги.
Мы вышли на улицу, которая вела в никуда, потому что проходила параллельно невидимой линии. В трехстах метрах — и это было вполне видимым — окопались федеральные войска, ребята, с которыми я успел померзнуть, выпить водки и от которых черной ночью ушел по грязи к врагу. Невидимая линия — это линия фронта. И если оттуда залетит пуля несдержанного снайпера и войдет мне под ребро — все будет по справедливости. Потому что хорошие люди не бродят просто так на стороне бандитов. Они явно пособники, или подкуплены и по наущению делают за бабки черные дела.
Мы вошли в дом, как в гости. Беленое каменное одноэтажное здание, рассчитанное на многоступенчатую семью: «мазэ, фазэ, систер, бразер энд грэнд-мазер-фазер». Тут же пресмыкающиеся внуки… Конечно, царила пустошь, а память о семье — лишь голова от куклы Маши, нос от Буратино, а также осколки стекла. Растоптанный уют… Что может быть беспощадней и печальней вида вышитой салфетки с именем любимого, о которую вытерли ноги?
Хасан показал на черный зев подвала, я спустился первым, прикидывая, не здесь ли общий могильник?
Бандюга спустился за мной, молотка в руках у него не было, а автомат болтался далеко за спиной. Он пошел вперед по гнусно-мрачному земляному лазу, пахнуло вековой плесенью, шампиньонами и молодыми крысами. Мы прошли шагов десять или пятнадцать, пригибаясь все ниже и ниже. «Просторная могилка!» — подумал я, принюхиваясь. Наконец впереди забрезжило. Мы очутились под бревенчатыми сводами, нора наподобие землянки. Да-да, в три наката. Свет пробивался сквозь длинную и узкую щель-бойницу. В этой яме я наконец увидел Салмана Радуева. Бывший инструктор Чечено-Ингушского обкома ВЛКСМ и специалист народного хозяйства, был сейчас не в «генеральской», а в камуфляжной форме. Высокое положение обозначала лишь черная обтягивающая шапка с зеленой лентой и замысловатой серебристой вязью. Он оказался низкорослым, как небольшая горилла, и, естественно, обросшим длинной бородой, усами и патлами. Все сидели на табуретках. Кроме Шамиля, здесь были уже знакомые мне сириец Джамаль, хмурый пакистанец Алихан и еще лицо русской национальности, побитое то ли ударами, то ли оспой: сплошь бугристое. У таких людей ломовой характер сочетается с безнадежной внутренней потребностью стать
наконец порядочным. На шее у него болтался «АКМ», на котором отдыхали огромные, в синей живописи руки.— Салман, вот это тот самый журналист, — представил меня Радуеву Шамиль.
— Очень захотел найти меня? — спросил Радуев. — А я только что послал к ишакам ваших парламентеров. Они предлагали ультиматум. Чтобы мы сдались… Ты ему все объяснил? — повернулся Салман к Раззаеву.
Шамиль кивнул.
— Тогда, извини, мне некогда. Надо выстраивать оборону, чтобы, как только сунутся федералы, выпустить им кишки. Шамиль, остаешься здесь, на КП.
Радуев и Алихан ушли.
Только сейчас, когда лучи солнца сквозь бойницы брызнули на лицо Шамиля, я удивился буквально фатальным переменам в нем. Совершенно незнакомый человек стоял передо мной. Камуфляжный костюм, черный тулуп — эта привычная одежда давно выела глаза. Раззаев изменился внутренне, а значит, по воле Всевышнего должна измениться и душа. Исступленная вера в победу, ненависть и презрение к врагу наложили на лицо отпечаток неистовости, монашеской отреченности, впалые скулы, черная поросль неухоженной бороды, глаза, сжигающие его самого…
О чем он думал, страдал ли или давно отдал свою жизнь на откуп Аллаху, посчитав, что получена индульгенция на «священный террор»?
— Да, — ответил я, — мне бы хотелось позвонить своему редактору.
— Пожалуйста, вот аппарат, — вежливо показал на телефон спутниковой связи Раззаев. — Только боюсь, что вы не успеете.
— Почему? — искренне спросил я.
Раззаев посмотрел на часы:
— Люблю точное время, когда минутная стрелка доползает до двенадцати… Итак, господа журналисты (тут я увидел выползающего из темного угла паренька с широким чулком вместо шапки на голове), ровно через три минуты начнется небывалое в истории побоище. Да, мы отказались сдаваться без всяких условий, и теперь все станут свидетелями так называемых жестких мер.
Ох, и поднаторел Шома в ораторском искусстве… Сказал бы он, сколько душ загублено по его вине.
Тем не менее я быстро воспользовался телефоном. Трубку долго никто не брал, и я уже усомнился в том, что переговорю с редактором, как послышался родной голос:
— Володька, ты? Говори, что нового?
— Встречался с заложниками. Содержат их нормально. Благодарны за хорошее отношение. Говорят, что делятся с ними последним куском хлеба…
— Ясно… — пробурчал за тысячу километров Сидоренко. — Синдром благодарного раба, которого оставили в живых…
— Видел и милиционеров, — продолжил я и тут вспомнил о переданной записке. Но я не мог ее даже достать — не то что прочитать. Что в ней написано? Все что угодно — в том числе и прямая провокация свихнувшегося от страха человека. Но в это не хотелось верить.
И тут по небу прокатился тугой звук, разжимая пространство, распарывая неестественную тишину застывшего села. Шамиль глянул на часы:
— Все точно по расписанию. Господин Раевский, артподготовка федералов к вашим услугам. Пишите, запоминайте.
Мой шеф в трубке тоже услышал выстрел из орудия.
— Что это? — спросил он.
— Вероятно, артподготовка, — ответил я.
Какое-то мгновение Владимир Михайлович молчал, потом буквально закричал:
— Ты где сейчас?
— Там, где и был…
— Ты с ума сошел, почему не ушел?
Тут началась шквальная канонада, голос бедного Сидоренко исчез, будто рассосался.
Я крикнул «пока», положил трубку и тут вспомнил о Ксении.
— Ты куда? — крикнул в спину мне Шамиль.