Побежденный
Шрифт:
— Вы намерены сказать так?
— Не обязательно.
— Вот-вот. Если б сказали, я бы счел вас глупцом, во-первых, потому что не потрудились выслушать меня до конца, во-вторых, потому что один вы обречены на неудачу. Это, как сами понимаете, мой главный довод.
— Нет, не понимаю, — ответил Ганс. — И готов вас выдать.
— Что вам это даст? Ганс задумался.
— Продолжайте.
Эрхардт продолжал тоном несколько усталого благодетеля. Он привык и к сомнениям, и к возвышенным речам.
— Я уже объяснил, что представляет собой наша работа в Новом Свете, которой занимаюсь лично. Но в нашей деятельности есть еще один аспект. Ливан. Этой сферой занимается Фромм,
И я подумал: какой вклад можем внести мы, немцы? Не стану вдаваться в подробности, но я поговорил кое с кем в определенных кругах, и теперь тех, кто служил в «люфтваффе», мы отправляем в Ливан и прочие арабские страны. В этих сделках я получаю плату наличными за каждого квалифицированного специалиста, столько-то тысяч лир за летчика, чуть поменьше за штурмана, чуть побольше за радиоинженера, значительно меньше за наемных специалистов и так далее. Жалованье, которое они там получают, принадлежит им целиком. Вот и все. Теперь перейдем от общего к частному. Какая у вас цель? Вы не хотите покидать Италию?
— Не хочу, — решительно ответил Ганс.
— Вы совершенно уверены? Я никого не расспрашиваю о прошлом, это не мое дело, но если оставаться здесь неблагоразумно, то нет ничего проще, как переправить вас самолетом в Бейрут или, предпочтительнее, пароходом в Буэнос-Айрес.
— Почему предпочтительнее? Эрхардт негромко рассмеялся.
— Полагаюсь на долгосрочные вклады.
— Понятно. Но я хочу остаться здесь.
— Пребывание в Италии будет носить временный характер, надеюсь, вы меня понимаете, — сказал Эрхардт.
— Не понимаю.
— Италия не особенно привлекательна для меня, поскольку здешние перспективы несравнимы с перспективами в менее освоенных странах. Моя деятельность здесь не может длиться вечно.
— То есть немцев в конце концов тут не останется.
— Имеется в виду совершенно другое, — ответил Эрхардт. — Я предвидел, что союзники в порыве мстительности и неуместных миролюбивых устремлений уничтожат всю нашу взятую в качестве трофеев технику, символизируя тем самым свою победу. Именно так они поступили после прошлой войны с нашим флотом. И я собрал всю технику, какую смог. Крал со свалок. Ремонтировал.
— Это еще зачем? — удивился Ганс. — Не собираетесь же самолично начинать вновь итальянскую кампанию?
— Нет, — лукаво улыбнулся Эрхардт. — Но итальянцы начинают снимать фильмы о своих славных партизанах. Американцы уже едут сюда, чтобы увековечить их эфемерные успехи на пленке. За американцами последуют англичане. Понимаете?
— Нет.
— Вы меня удивляете. Чтобы одержать победу, пусть даже в кино, необходимо иметь противника. Верно?
— Верно.
— Так, но если уничтожить всю его технику, противника вряд ли можно считать достойным, и это умаляет блеск победы, даже в кино. Верно?
— Пожалуй.
— И если итальянцы начнут взрывать немецкие танки, сделанные из картона, они будут выглядеть не такими уж героями даже в кино. Верно?
— Да.
— Эти идиоты не предвидели подобного положения и теперь кланяются мне, берут напрокат всевозможную технику, чтобы взрывать ее. Мои механики ее ремонтируют.
После этого ее можно взрывать в очередном фильме. И поскольку конкуренции почти нет, я могу запрашивать, сколько захочу.— Фантастика, — произнес Ганс.
— Здравый смысл, — ответил Эрхардт. — Хотите поработать у меня в Италии?
Ганс пожал плечами.
— Да.
— Есть какие-нибудь конкретные пожелания?
— Я бы хотел поехать во Флоренцию.
— Во Флоренцию?
— Да, потому что…
— Причин я не хочу знать, — перебил его Эрхардт. — Покуда вы ведете со мной честную игру, никакие объяснения не нужны. Я жду только добросовестной работы и верности.
И тут как будто бы что-то вспомнил.
— Посмотрю, что можно будет найти для вас во Флоренции. Сегодня переночуете в отеле «Бриони-Экселлент», он третьеразрядный, но чистый. Вот вам авансом десять тысяч лир из вашего будущего жалованья. Приходите завтра в десять утра, мой фотограф Бергман снимет вас для удостоверения личности. Вопросы есть?
— Пока что нет, — ответил Ганс. — Где находится этот отель?
Эрхардт издал смешок и поднялся.
— У нас существует традиционный способ встречать новых друзей. Я отвезу вас туда на своей машине.
— На машине? — переспросил Ганс. — Как вы ее раздобыли?
— Поинтересуйтесь лучше, как я раздобываю бензин. Это гораздо сложнее. Но если зададите этот вопрос, он будет единственным, на какой я не отвечу.
Тем временем Валь ди Сарат обедал с дядей в ресторане Альфредо на ваи делла Скрофа, неподалеку оттуда. Полковник решил сперва заказать свои любимые феттуччини и грудку индейки в тесте, а потом уже обсуждать неудачу племянника. Бутылка белого «чинкветерре» была запотевшей от холода, но все же не достигшей нужной температуры, поэтому он отослал ее обратно.
— Нужно полностью ощущать легкий цветочный букет этого вина, — сказал Убальдини официанту с легкой укоризной падшего ангела, философски привыкающего к гнетущей температуре земли. — А это возможно лишь когда язык от холода лишается чувствительности. И вот в первый миг его оживания впервые ощущается превосходный аромат, пробужденный природным теплом во рту. Чувствуется, как он скапливается в носоглотке, и им можно наслаждаться, будто ароматом духов, мимолетно уловленным на загородной прогулке. А при этой температуре, близкой к точке кипения, «чинкветерре» напоминает крепкое бордо, взгромождается на язык, будто старуха, царапающая нёбо своим зонтиком.
Донельзя смущенный официант заявил, что бутылка пролежала на льду целый день.
— Целый день — это слишком долго! — в гневе выкрикнул Убальдини. — «Чинкветерре» — вино с тонким букетом, не подлежащее перевозке. Оно словно редкая тропическая птица, которая сникает и гибнет в неволе, оперение ее тускнеет, пение превращается в карканье. Стоит сейчас открыть бутылку, и по вкусу это будет пахнущая пробкой холодная вода. Унеси ее и подсунь вон тому американскому генералу. Скажи, что это очень сухое редкостное вино, и сдери с него двойную цену. Барыш положи в карман. Генерал будет в восторге, американцы любят все неумеренно дорогое, пусть и никчемное. С удовольствием буду наблюдать за ним, меня неизменно развлекает человеческая глупость. Потому и люблю свою работу. Только сперва принеси мне бутылку лучшего «лакрима кристи». Жаль, я настроился на «чинкветерре», но будет неплохо посмаковать для разнообразия нектар из гроздьев, которые получали питание из недр планеты, из отстоя уничтожившей Помпею лавы. У этого вина замечательно сильный привкус железа и вулканического пепла, резкость блестящей карикатуры. Чего стоишь? Ступай, неси бутылку.