По Восточному Саяну
Шрифт:
Мы уже находились в пределах центральной части Восточного Саяна, и то, что совсем недавно казалось несбыточным, стало действительностью. Упорство людей победило. Но посмотрел бы кто-нибудь со стороны, какими измученными выглядели все мы. На лицах, на одежде, в молчаливом настроении участников экспедиции, во всем лежал отпечаток пройденного пути.
Еще немного терпения -- и нам сбросят с самолетов продукты, одежду, газеты и письма. Снова все повеселеем и полностью отдадимся своей любимой работе. Мы узнаем, что делается там, за гранью суровых гор, в родной стране, и еще раз переживем счастливую минуту сознания, что мы не одиноки.
Недалеко от устья Сурунца была предпоследняя остановка. До вершины
– - Алеша, с воздуха-то махоркой набрасывает, чуешь? Ты бы прочистил трубку, давно она у тебя бездействует, -- подшутил Курсинов над поваром.
А Павел Назарович, услышав разговор о махорке, машинально схватил рукою карман зипуна, где лежала пустая сумка от табака, и, почесав задумчиво бородку, добавил:
– - Покурить бы хорошо; наверное, сбросят...
– - А тебе, Тимофей Александрович, еще ничего оттуда не набрасывает?
– и повар кивнул головой на небо.
– - Не сдается ли, что там письмо от моего сына-грамотея, а?
– - И Алексей вдруг задумался. На его слегка похудевшее лицо легла тонкая пелена грусти.
– - Ничего, Алеша, не горюй, и письмо идет, и махорка, мука, сахар -словом, все, успевай только варить да поджаривать, -- говорил громко Курсинов.
– - Боюсь, хватит ли на все у нас аппетита.
– - А я ведь горчичку для этого заказал Пантелеймону Алексеевичу, он не забудет, -- оторвавшись от дум, вдруг вспомнил Алексей.
Все это было серьезно, все ждали, верили, что вот, вот кончатся тяжелые дни.
Между тем уже давно погасла вечерняя заря, и полная луна, поднявшаяся из-за гор, залила долину необычно мутно-серебристым светом. Прикрываясь легкой дымкой ночного тумана, утопал в тенистой зелени кедровый лес.
Мертвая тишина. Даже листья березок замерли: на поляне не шевелились колосья пырея и белоснежные зонтики цветов. А лучи поднявшейся луны все настойчивее проникали в темные уголки густого леса, но им не пробудить природу, уснувшую после знойного дня. Все отдыхало. Дневная усталость усыпила и нас. Погас осиротевший костер.
30 июня мы миновали последний правобережный ключ. Тропа неизменно тянулась вдоль берега реки к вершине. Через три километра вдруг лес оборвался у края первой поляны, стало просторно, и мы увидели близко впереди гряды Агульского белогорья. Ехали луговинами, украшенными цветами высокотравья и рассеченными бесконтурными перелесками. На фоне мрачных гор долина была поистине чудесным уголком. Здесь выше устья Сурунца и заканчивается теснина Кинзилюка.
Отряд расположился на одной из больших полян у подножья двуглавого пика. Палатки поставили близ реки. Алексею из корья сделали навес для кухни, устроили печь для выпечки хлеба и в берегу вырыли подвальчик для скоропортящихся продуктов, которые сегодня-завтра должен был сбросить нам Мошков. Словом, там мы решили организовать главный стан экспедиции и после получения продуктов проникнуть до пика Грандиозного, побывать в верховьях Казыра -- в общем обследовать весь центральный узел Восточного Саяна.
На поляне товарищи выложили из березовой коры знак "Т" и все время держали костры, чтобы летчикам было легко обнаружить нас. Так началось томительное ожидание.
Восхождение на Двуглавый пик отложили до прилета самолетов. Дни тянулись страшно медленно.
– - Сегодня непременно прилетят, уж куда лучше погода, -- говорил Алексей, посматривая на голубое небо, словно нарочито безоблачное, прозрачное.
– - Без дела -- как без рук, -- продолжал он.
– - Теперь бы уж лепешек напек, кашу сварил, с маслом куда лучше черемши. Ох, и надоела же она!..
– - Давеча паутину на лету поймал, --
сказал Павел Назарович, -- значит воздух сухой, погода не должна задержать самолеты. Чего же это их нет?На его вопрос уже никто не ответил.
– - Слушайте, летят, ей-богу летят!
– - вдруг крикнет кто-нибудь.
Все поднимутся, прислушаются, а на лицах неизменно безнадежность.
– - Померещилось, а может мимо пролетел, -- скажет кто-нибудь с обидой.
Прошли назначенные сроки, наступил июль. Все чаще стали гаснуть на поляне сигнальные костры. Притупилась надежда.
– - Не может быть, чтобы Мошков забыл про нас, -- уверял всех Алексей.
– - Ну, как ты думаешь, Прокопий, ведь ты-то вырос с ним?
Тот медленно поводил плечами, качал отрицательно головой.
– - Может, найти не могут...
Но это было неубедительно.
Каких только предположений не высказали, чего только не передумали мы за последние дни, но самолеты не появлялись. Настало время покончить с иллюзиями и серьезно подумать о том, как вырваться из этого заколдованного круга.
Была глубокая ночь. Лунный свет, прорезая редколесье, серебрил луговину, густо крапленную росою. Все спали, но это уже был не сон, а полузабытье, в котором не обрывались события дня и тревожные мысли. Я сидел у костра с Пугачевым. Беззвучно тлели головешки. В дремотной тишине над нами склонил вершину Двуглавый пик. Все, что осталось позади, не вызывало сомнения, а тем более сожаления. Предусмотренные планом работы на этой территории были закончены и собранные материалы хранились в наших вьюках -это было достойной наградой за все испытания. Меня и Трофима Васильевича теперь как никогда раньше тревожил один вопрос: что действительно делать дальше? Куда идти, каким направлением легче выйти в жилые места. Павел Назарович дальше этих мест не бывал, и имевшаяся карта 1 : 1000000 масштаба не давала ответа. Продолжать работы было безумием. Воспоминание о Мошкове у всех у нас вызывало отвратительное чувство, и мы старались не думать о нем. Казалось, ничто не могло оправдать его беспечность и то, что он оставил нас голодными так далеко среди суровой природы.
– - Дальше ждать бесполезно, -- сказал, Пугачев после долгого раздумья.
– - Пока ноги еще носят, давайте выйдем с вами на пик, наметим с него очередные пункты и на этом закончим. А постройку отложим на следующий год, теперь людям не поднять туда лес да и остальной груз.
– - Если у тебя хватит сил, пойдем завтра на пик. Но прежде чем покинуть Кинзилюк, нужно будет разведать проход. Где-то близко Арзагай и вершина Малого Агула. Осторожность и предусмотрительность теперь не должны покидать нас.
Так в ту памятную ночь решено было выбираться из Саяна. Горько и обидно было думать, что покидаешь, не закончив работы, центральную часть, куда дойти стоило стольких усилий и лишений.
Утром 4 июля мы с Трофимом Васильевичем перешли вброд Кинзилюк, протекающий здесь нешироким потоком, и стали подниматься на виднеющийся впереди скалистый гребень пика. За плечами у каждого рюкзак с инструментами, за поясом "кошки", в руках посох.
Шли тяжело, медленно, молча. Теперь груз казался во много раз тяжелее своего истинного веса. Да и сами как-то отяжелели. А подъем становился все круче, но мы старались отдыхать редко. Когда вышли на выступ террасы глубокого цирка, над которым высится Двуглавый пик, был уже полдень. Я оглянулся. Внизу лежала широкая долина, заросшая хвойным лесом и окаймленная по бокам крутыми горами. Наш лагерь с высоты казался совсем крошечным, но как он был кстати там, на поляне, вправленный в рамку из густых кедров! Казалось, на этом гладком зеленом поле как раз не хватало черных и белых пятен, чтобы долина похорошела. Дымок тонкой струйкой вился в небо, напоминая о присутствии в горах человека.