Чтение онлайн

— У меня будет настоящая студия дизайна тортов! — пообещал он. — Вот увидишь!

Он уже придумал название. Их старшего сына звали Эшли, а младшего — Джеймс. Поэтому студию он назовет «Джеймс Эшли».

В этот беспокойный период несколько дней он был занят тем, что разрисовывал стену в детской. Получилась замечательная картинка: голубой паровоз по имени Томас, пуская клубы пара, подъезжает к железнодорожному вокзалу. У него огромные глаза и широкая веселая улыбка. Такой паровозик часто снится детям. Кэрол рисунок очень понравился.

Повседневная жизнь все больше тяготила Колина. Однажды он грустно заметил Кэрол, что секс с супругой

не так интересен, как с другими женщинами. Но тут же добавил, что нельзя такого допустить, иначе их брак распадется. Кстати сказать, Колин вдруг вообще охладел к сексу — инициатива в большинстве случаев принадлежала Кэрол. Она знала, как завести его. Ему нравилось, когда она надевала белые гольфы, как школьница.

Январь 1987 года оказался самым ужасным периодом в жизни Колина Питчфорка. У булочницы «карие глазки» в конце месяца неожиданно разболелись ноги. Боли были настолько сильными, что однажды она не смогла встать с постели и пойти на работу. В тот же день после обеда случились роды.

— Я взяла ребенка, прижала к груди, — объясняла женщина, — и вдруг заметила, что он не дышит; я попыталась сделать ему искусственное дыхание, а затем позвонила врачу и своим родителям.

Ее доставили на «скорой» в больницу. В 19.45 туда приехал Колин Питчфорк. Со слезами он спросил у нее, где ребенок. Услышав, что новорожденная девочка мертва и находится в морге Лестера, Колин сказал, что хочет поехать туда и увидеть тело своей дочери. Он чувствовал себя так же, как Робин Эшуорт пять месяцев назад.

В январе случилось еще одно крайне неприятное событие: Колин получил письмо с просьбой добровольно сдать кровь на анализ. В письме была указана дата и время приема. Он сказал Кэрол, что боится идти.

— Почему? — удивилась она.

— Непристойная демонстрация интимных частей тела, — пояснил он. — Разве тебе не ясно, что как только полицейские увидят запись о моем задержании за показ половых органов, это сразу же вызовет подозрение?

— Но ведь это было давно. Вряд ли возникнут какие-то проблемы.

— Ты просто не знаешь их. Им нужен кто угодно. Любой.

— Сдай кровь, и им станет ясно, что ты здесь ни при чем.

— Они будут меня мучить, — проворчал Колин.

Спустя две недели пришло второе письмо. Колин никуда не собирался, и Кэрол начала беспокоиться всерьез.

— Так дальше нельзя, — сказала она ему. — Ты должен пойти. Теперь этого требую я, а не эти чертовы полицейские!

— Ты хочешь, чтобы меня упрятали за рететку до получения результатов анализа?

— Пройди проверку, — повторила она.

Кэрол казалось, что ее беспокойство не напрасно. Она старалась гнать от себя тревожные мысли,

потому что становилось слишком страшно.

В конце января один из рабочих пекарни, парень лет двадцати пяти, подошел к Колину и попросил помочь с погрузкой на пандусе. Когда они остались одни, Колин рассказал ему, как еще в молодости был осужден за показ половых органов. А теперь в деревне идет кампания по добровольной сдаче крови, и он опасается сдавать анализ — вдруг полицейские привяжутся? Не выручит ли его сотрудник, не сдаст ли кровь вместо него? Колин вставит в свой паспорт его фотографию и, конечно, заплатит — скажем, двести фунтов, идет?

Парень наотрез отказался и заявил, что Колину пора забыть о грехах молодости. Колин попросил его все же подумать.

В тот же день Колин вновь попытался уговорить рабочего, сказав, что вся процедура пройдет легко и никто ничего не заметит. Парень отказался во второй раз и посоветовал Колину побыстрее идти сдать кровь на анализ: чем раньше он сдаст, тем быстрее исчезнет страх.

У Питчфорка был в пекарне один приятель, который как-то предлагал Колину свою квартиру на несколько дней, если вдруг Кэрол выгонит его из дома. Колин рассказал приятелю ту же историю с задержанием за якобы непристойную демонстрацию половых органов — черт знает что, он просто мочился, а какие-то истерички наговорили всякой ерунды!

— Не было тут моей вины, — говорил он. — Но теперь-то это никого не волнует. Меня могут арестовать из-за того случая.

— Это слишком, за такое не арестовывают, — успокоил приятель.

— Да, но может произойти ошибка с анализом. Я боюсь.

— Если они тебя задержат, ты скажешь, что невиновен, и адвокат потребует повторного анализа. Тебе нечего бояться.

— Вообще-то ты прав, — ответил Колин, — только не доверяю я этим полицейским.

— На твоем месте я бы не боялся.

— Тогда сделай это вместо меня! Пожалуйста! Я, правда, не смогу заплатить тебе больше пятидесяти фунтов, но буду очень благодарен. Я вставлю твою фотографию в свой паспорт. Маленький трюк. Никто ничего не заметит.

— Да не бойся ты! Ну хочешь, пойдем вместе? Для моральной поддержки.

На этой же неделе Колин Питчфорк беседовал еще с одним пекарем, которому было всего восемнадцать лет. Но тот прямо заявил Колину, что не дурак и на такое ни за что не согласится. И Колин отстал от него.

Тогда же у Колина состоялся разговор со старшим пекарем, уже пожилым человеком. Питчфорк пришел к нему домой и сказал, что очень переживает из-за смерти ребенка и хочет поехать в морг и сфотографировать младенца. Он показал пекарю четырехстраничное приложение к «Мёркьюри», которое распространялось среди жителей всех трех деревень. Тот заинтересовался материалами об убийствах и о чем-то спросил Колина.

— Смерть дочери потрясла меня, — всхлипывая, объяснял Колин. — О каких убийствах сейчас можно говорить?

В реке Сор было меньше воды, чем слез у Колина.

— Я англичанин, а не ирландец, — доказывал Ян Келли, — у всех ирландцев такие фамилии оканчиваются на две буквы и.

Это, конечно, было не так, но Ян Келли где-то слышал подобное мнение и принял его на веру. Он вообще все принимал на веру.

— Его легко убедить, — говорила жена Яна в его же присутствии.

Ян, двадцатичетырехлетний инженер по печам, знал Колина как второго помощника старшего смены и, несмотря на то что в пекарне у них были хорошие отношения, никогда не общался с Питчфорком вне работы.