Чтение онлайн

Довольно скоро мы имели возможность наблюдать, какое влияние имело наше отступление на жизнь каждого отдельного жителя несчастного края.

Он прибился к нашей роте, подобно бродячей собаке, много месяцев тому назад в одном из занятых нами сел. Сначала он был всеобщим баловнем, но обер-фельдфебель скоро определил его на кухню в качестве подсобного работника. Там он и остался, Шура Матчужин из Полтавы, тринадцатилетний подросток, которого комсомол послал на фронт и заставил воевать (непонятно, кто здесь привирает — наш Мюнхаузен или, скорее всего, беспутный мальчишка. — Ред.). Одно из наших подразделений взяло его в плен и отпустило, приняв во

Скоро он уже довольно сносно говорил по-немецки и успешно справлялся со своими немудреными обязанностями, будто всегда был с нами вместе. Когда дивизия продвинулась на восток (в ходе контрудара немцев под Харьковом весной 1943 г. — Ред.) и заняла позицию за Полтавой, Шура начал частенько отлучаться из роты, чтобы навестить свою родную деревню, находившуюся непосредственно за фронтовой линией. Всякий раз, возвращаясь, он приносил с собой сумку, полную яиц, а потому мы, естественно, не имели ничего против его регулярных отлучек. Нам и в голову не приходило, что он может не вернуться или даже перебежать к противнику. И в работе, и, когда не хватало людей, в бою на него всегда было можно положиться.

Тем сильнее мы огорчились, обнаружив в самый разгар грандиозного отступления, что Шура пропал.

— Просто невероятно, никогда бы не поверил! — сказал с досадой повар.

Даже командир роты крепко рассердился.

— Стоило нам только один раз отступить, как этот чертенок… — проворчал обер-фельдфебель и, обращаясь к толпе гражданских добровольцев, готовых на любую работу, добавил: — Нам никто больше не нужен, хватило и одного…

Дни сменялись ночами, ночи — днями, а великий исход не прекращала. — Состав за составом, груженные зерном, громыхая на стыках, проносились мимо, земля дрожала от топота копыт бесчисленных гуртов домашнего скота. Ночью было светло, как днем, от горевших вокруг городов и сел. Покинутые людьми и уничтоженные огнем, они уже не могли дать приют приближавшимся советским полчищам.

Мы подошли к речному берегу. Выше по реке переправлялись по мосту нескончаемой вереницей всевозможный транспорт с промышленным и военным имуществом, шли беженцы и, естественно, воинские части. Все предыдущие дни мы планомерно отходили, преодолевая каждый раз строго определенное расстояние. Противник нам практически не досаждал. (Хорошо жилось автору, когда арьергарды и заслоны немцев обливались кровью и гибли под ударами нашей артиллерии и гусеницами наших танков. — Ред.) Но в последний момент русские,

словно опомнившись, предприняли отчаянные усилия захватить противоположный берег Днепра.

У нас было все готово к переправе. Наш обоз был уже на другой стороне, как и первые взводы. Затем паром вернулся, чтобы под огневым прикрытием с другого берега взять на борт оставшийся взвод. Русские передовые отряды вышли к реке по обе стороны от того места, где шла наша погрузка.

За несколько минут весь взвод оказался на пароме. Русская артиллерия стреляла с большим перелетом, и снаряды падали далеко за нашей спиной. Наша артиллерия не осталась в долгу, ведя огонь прицельно, будто на полигоне. К счастью, река была достаточно широка.

Внезапно среди солдат, наблюдавших за берегом, который мы только что оставили и который уже заняли русские, послышались взволнованные голоса. В гуще красноармейцев появилась фигура мальчика-подростка, потом еще двоих.

— Пусть я не увижу другого берега, если это не наш Шура! — воскликнул один солдат.

— Обойдешься и без Шуры, достаточно одного снаряда, —

Он прицелился, но затем опустил винтовку. Неожиданно для нас трое подростков подбежали к воде и, прежде чем русские сообразили, что происходит, уже плыли, широко загребая руками, за паромом. Все находившиеся на пароме сгрудились на корме. Двое солдат отвязали спасательную шлюпку и поспешили навстречу пловцам. Никто уже не обращал внимания на интенсивный обстрел, все с замиранием сердца следили за тремя юными смельчаками. Когда наш паром коснулся противоположного берега, благополучно пройдя сквозь град пуль и снарядов, двое солдат уже втаскивали в шлюпку первого подростка. Немецкие пулеметчики строчили не переставая, создавая лодке надежное огневое прикрытие. Через несколько минут, длившихся, как показалось, вечно, лодка в целости и сохранности причалила к берегу.

Один из мальчишек был ранен в руку, не повезло именно Шуре.

Пока фельдшер перевязывал ему рану, он с жадностью жевал свой первый кусок хлеба.

— Пожалуйста, не сердись на меня, начальник, — попросил Шура, обращаясь к нашему командиру роты. — Когда мы начали отступать, я не выдержал… не мог уйти, не повидавшись с мамой. Но большевики уже оккупировали наше село, а всех мужчин и женщин или увели куда-то, или же поубивали (мальчик, видимо, говорил нечто подобное и сердобольным бойцам Красной армии. — Ред.). Спаслись только два моих брата: спрятались в известном нам укромном месте. Я нашел их ночью, и мы сразу отправились вас догонять… постоянно искали возможность проскользнуть мимо красноармейцев, но напрасно. Однако мы не сдавались, отсыпались днем и шагали ночами, все время искали лазейку. Нашли мы вас в конце концов у самой реки… И теперь все снова будет хорошо.

Шура пытался еще что-то сказать, но не мог уже от утомления выговорить ни слова и вскоре крепко уснул. Солдаты молча стояли вокруг, переживая услышанное. Обер-фельдфебель принес одеяло и бережно укрыл им спящего мальчика.

А теперь еще одна история — портрет бабушки, неизвестной, простой украинской женщины. Для меня же это не только портрет, но целый монумент.

— Большое спасибо, — повторяла совсем древняя старуха, кланяясь вновь и вновь так низко, что я начал опасаться: как бы она не расшибла голову о землю.

С улыбкой мы наблюдали, как старуха подхватила большой котелок с остатками куриного супа, который мы не доели, и исчезла с ним через низенькую дверь. В полдень она вновь пришла. И потом старая женщина стала приходить ежедневно, чтобы взять остатки пищи для себя и своих четырех внуков. Двое ее сыновей были в Сибири, третий погиб, сражаясь в рядах Красной армии. Двух ее невесток большевики забрали на строительство оборонительных рубежей, и она осталась одна с четырьмя малолетними детьми. Скоро вся рота звала ее просто «бабушка».

Но она не только получала что-то от нас, но и сама во многом нам помогала — как могла, по своему, по-матерински. Кому-то она штопала носки, проворно перебирая старческими пальцами, другим стирала нижнее белье или штаны. Ее не нужно было ни о чем просить, она сама заботливо опекала нас день за днем. Но особым ее расположением пользовался всегда слишком серьезный молчун Рудольф. Вероятно, потому, что у Рудольфа были, как бабушка утверждала, такие же голубые глаза, как у ее сына Якова, пять лет тому назад отправленного в Сибирь.