Пленники Долины
Шрифт:
Филипп перестал подпирать лбом рифленый прут и отошел вглубь комнаты.
– Имя извращенца, случайно, не Жюль Дюбуа?
– Не помню, – отмахнулся Лерой. – Может быть.
– Морт – альбинос? – предположил Ланс.
– Да, альбинос. Вы его уже видели, конечно, – сделал начальник стражи вывод.
– Ты удивишься, если я отвечу отрицательно?
– Не так чтобы очень, но это будет весьма странно. Тогда откуда вы про него знаете?
– Может быть, и не знаю, но то, что альбинос избегает со мной встречи, – это точно, – произнес Ланс, обращаясь скорее к самому себе, чем к собеседнику. – Я ни разу с ним тут не столкнулся.
Заместитель
– Когда вы выполните свою миссию, Заред, разумеется, останется у нас?
Под взглядом королевского посланника Филипп Лерой съежился.
– Все равно ее рано или поздно схватят, – начал он оправдываться. – Здесь же она будет в полной безопасности.
– Ты лучше с Ричардом разберись, – холодно порекомендовал Ланс. – У тебя под носом скоро второе государство появится.
– Ах, опять Ричард! – Лерой выглядел раздосадованным. – Нет у меня людей, нет! Как в такой ситуации прикажешь поступать? – Филипп нервно зашагал по комнате. – Надеялись, что «Долгий путь» привезет пополнение, да видно зря. И какой дурак дал кораблю такое название?! Еще и председатель Совета Мореплавателей одобрил, – неожиданно перешел Лерой на личности. – Нашелся умник…
– Я тебя предупредил, – прервал Ланс военачальника. Порыв обвинительного красноречия выглядел сейчас едва ли уместнее, чем пессимистичное название галеона.
– Ты тоже не забывай, что комендант, пока не выяснит кто вы на самом деле – не отпустит, – огрызнулся Лерой.
– Я понимаю, – согласился Ланс.
Он поднялся с табурета. Видя, что гость собирается уходить, Лерой предложил выпить «на дорожку». Ланс взял бутыль, посмотрел ее на свет, вытащил пробку и вылил ром на пол.
– Ты что делаешь?! – гневно воскликнул Филипп.
– «Дальше Таниевой Долины не сошлют», – произнес лагерную мудрость посланник короля. – Оно, конечно, верно, но на твоем месте я бы не искушал судьбу лишний раз.
Бережно прижимая завернутые в тряпицу песочные часы, Ланс покинул пропахшую клопами и грязным бельем комнату заместителя коменданта. «Странно, что король доверяет Лерою, – подумал он, – хотя, бог его знает, что происходит с человеком на много лет сосланным в такое захолустье».
Как только захлопнулась дверь, ударом ноги Филипп отправил табурет, на котором только что сидел Ланс, в дальний угол и, с искаженным от гнева лицом, упал на кровать. Уткнувшись в давно не стиранную наволочку, тихо прошептал:
– Будь оно все проклято!
Лист пергамента, перо и чернила, заблаговременно украденные из библиотеки Фартом, Адсон схоронил в тайнике под кроватью. В обмен пришлось отдать старинный кинжал, найденный в штольне. Берни в тот день придирчиво осмотрел находку, покачал головой и сказал, что не знает ни одного мастера, способного выковать такое оружие. Даже если не брать во внимание необычайную твердость стали, лезвие диковинного стилета обладало необъяснимым свойством – при приближении кочевников оно светилось сине-зеленым.
Свод правил, утвержденный комендантом, гласил, что заключенным запрещается держать предметы, «предназначенные для изложения человеческих мыслей с целью последующей их передачи», но данное правило носило формальный характер, вписали его так – на всякий случай. Мало ли отыщется умник да настрочит губернатору Солина донос?! Оружие тоже запрещалось хранить, однако чем кирка не оружие?
Поэтому стражники не слишком усердствовали в поисках стилетов и чернил. Другое дело меч или лук! Тут у провинившегося одна дорога – прямиком в карцер.Обыска Адсон не боялся. Большинство стражников относилось к бывшему ополченцу с пониманием, а некоторые даже проявляли что-то похожее на сочувствие. «Ну а Берт, – вспомнил Адсон происшествие, – что Берт? Флэа ему судья». С детских лет отец внушал маленькому Адсону мысль, что в мире нет плохих людей. «Люди – они все хорошие», – не уставал напоминать он сыну. Однако в последнее время узнику Таниевой Долины все чаще хотелось дополнить отцовскую мудрость весомым окончанием: «…если, конечно, они люди».
Адсон и раньше порывался написать Лие, но каждый раз подолгу сидел над чистым листом, не зная с чего начать. После разговора с Натаном все встало на свои места, ставшая почти привычной внутренняя пустота уступила место воспоминаниям, мысли обрели форму и укладывались друг за другом ровными строками:
Здравствуй, Лия. Я уже давно не вижу снов. Не знаю почему, но последние месяцы одна ночь похожа на другую, как две капли воды. Полгода назад я уставал больше, но стоило мне закрыть глаза, и весь мир раскрашивался цветными красками – словно по мановению руки доброго волшебника. В этом мире ночных грез я радовался солнцу, как радуется ему ожившая весной природа, в этом безбрежном мире жили мои родители, в нем мы были вместе. Ты и я. Всегда. Теперь все иначе. Ночь обволакивает непроницаемым покрывалом темноты, и за ним нет ничего: ни солнца, ни облаков, ни неба.
Вчера я вновь видел тебя во сне. Я не хотел просыпаться. Само пробуждение оказалось мучительнее действительности. Я просил, умолял ночь не уходить, упрашивал оставить мне хотя бы еще один миг прошлого. Только теперь я понимаю, как мало человеку нужно для счастья.
Адсон отложил перо и задумался. Воспоминания уводили его в тот теплый вечер, когда Лия отправилась к Гретте за солью, а он вызвался ее проводить. Впервые Адсон убедился, насколько оно может быть красноречивым… молчание. Потом были слова. Слова, причинившие боль.
Адсон заметил, что по недописанному письму ползет муравей. Небольшой лесной муравей, каких можно увидеть в любом лесу. Букашка суетливо сновала между строк, не решаясь спрыгнуть на землю. «Ну что, не понимаешь, куда попал? – подумал узник. – Вот и я также не понимаю, где я и что мне делать. Хотя почему не знаю? Еще несколько дней, и меня здесь не будет. Возможно, меня вообще не будет, – подумал он с горечью».
Адсон потер лицо ладонями, пытаясь отогнать внезапно нахлынувшее наваждение, осторожно стряхнул муравья на землю и продолжил:
Но ночь ушла. Ушла, забрав мои надежды и мечты. Как же я не хотел возвращаться в реальный мир! Первый раз за много лет я почувствовал, что он мне совершенно безразличен. Этот дивный мир, украшенный зеленью травы, заполненный журчанием ручья, шумом листвы, на поверку оказался всего лишь миражом. Стоит протянуть руку, и он растает. Я не хочу так! Я не могу так!