Пленница Кощея
Шрифт:
Кое как уложила Милавушку спать, а сама рядом, на софе пристроилась. Мало для меня такое лежбище, кости старые болят, да оставить свою родную девочку я никак не могу. Думала, хоть она остаток ночи выспится, но неспокойно она лежала, все ворочалась и всхлипывала, а как забрезжил рассвет, откинула одеяло пуховое и села.
— Кушать хочется, нянюшка, — тихо сказала она.
Ну слава силам земным и небесным! Если аппетит есть, значит оправилась, пообвыклась.
Я тут же с софы вскочила, спину разогнула и кликнула девок. Один раз звала, второй, но никто-то меня не услышал. Ну Кощей, кто
— Подожди немного, милая, — проворковала я, а сама уж у двери стояла.
Думала, остановит меня Милава, но нет, отпустила — тоже знак хороший, что одна в этом замке посидеть не боится. Сладим как-нибудь с бедой, справимся.
Быстро я нашла маленькую лесенку, которая вела вниз и вниз. За каждым поворотом вздрагивала, боялась кости иль черепа увидеть, да ничего такого не встретила, факелы мне весь пусть освещали — чисто тут было, только в уголках паутинка собралась, но то добрый знак. Пауки — твари честные, в плохих домах не живут.
Спустилась в подвалы, до крыши забитые снедью разной. Тут и мясо копченое, и варенья-соленья, и рыбка сушеная, и мешки с солью — богатство невиданное. В бочках закрытых, верно, вина дорогие иль еще какой напиток драгоценный хранится, но мне он сейчас без надобности.
Выгребла я из кадки фруктов сушеных, ножичком, здесь же найденным, отрезала солонинки. Еще бы хлеба раздобыть, да травок заварить. Может, в кухне нужное сыщется?
Уж назад повернула, к лестнице, как услышала, что в дальнем углу, в темноте, кто-то будто бы причмокнул.
Любопытно мне стало, что там делается. Я прокралась дальше, к темному углу, и заметила, что одна из бочек открыта, а над ней чудовище невиданное стоит. Тварь маленькая, да видать ловкая, тощая и жилистая, с кожей серебром сверкающей, тонкими ножками в пол уперлась, длиннющими пальцами черпак держит и из него попивает.
— Ты еще что? — прошептала я. Думала, не услышит тварь.
Повернулось чудо, взметнулись волосы длинные, черные, сверкнули алые глаза — большие, как блюдца — и зубы острые, как у рыб морских.
Я отпрянула, снедь на пол посыпалась. Хотела бежать, да не успела: тварь меня за подол схватила, ткань треснула, да не порвалась. Дернула она меня вперед, я так кубарем и полетела, о край кадки споткнулась, да и ухнула в нее с головой. Вынырнуть хотела, да цепкие пальцы мне в плечи впились и ко дну придавили. Вдохнуть хотелось — страсть, но я держалась. Рвалась, да куда мне, старой, против нежити?
В нос ударило хмельное, грудь зажгло, будто плиту раскаленную на меня положили. Рот сам собой открылся, кончину мою приближая. Вдруг исчезла тяжесть, я подняться хотела, да не смогла — руки не слушались. Только и хватил сил, что услышать Кощеев голос.
— А ну стоять!
Ну вот и смерть моя — давно я ее чуяла.
Глава 5
Распахнув глаза, увидела я высокий потолок, яркими цветами расписанный. И вдохнула так легко-легко, будто в лесу оказалась в рассветный час. Неужто правы были монахи в Царьграде, которые сказывали, будто на небе есть один бог, который все создал и тех, кто по его
заветам живет, этот Всеотец в своих чертогах после смерти привечает?Опустила взгляд и Кощея заметила. Тьфу ты, нежить! Точно это не дивный Рай, раз он тут отирается.
Мавка — или Навка, кто их разберет — бросилась меня полотенцем отирать, близняшка ее стакан воды поднесла. За воду я как за спасение схватилась, осушила до дна хрустальный бокал на резной ножке, а колдун все смотрел, будто диво какое увидел.
— И куда я, скажи на милость, Милавушку свою привела? — тут же рассердилась я. — Нежить по подвалам шастает, честных людей загубить хочет, а я родненькую свою одну оставила. Где она? Отвечай, колдун!
Кощей все молчал, да и я осеклась. Негоже на хозяина дома вот так кричать-то, да и голос мой — но будто не мой. Молодой какой-то, крикливый, как у сороки, которая в первый раз на крыло встала.
— Не гневитесь, Ядвига Еремеевна, виноват, — Кощей голову опустил, будто и в самом деле вину за собой чуял. — Тварь та поймана и наказана будет со всей строгостью, а других тут не водится — голову даю на отсечение.
Ответ колдуна меня успокоил немного, да кто его знает, а ну как лжет? Заметив мой взгляд недоверчивый, он усмехнулся и одной из девиц рукой махнул.
— Вы не волнуйтесь только… — начал он, да затих.
Мавка ко мне портрет поднесла в тяжелой золотой раме. Я такого богатства не видела отродясь, потому на золотые вензельки загляделась и не сразу на лицо-то посмотрела. А взглянув, поняла — не портрет передо мной, а зеркало. Да только в нем не моя кожа морщинистая отражается, а девица молодая, годочков восемнадцать, может, и есть.
Угловатая, загорелая и худая, на мальчишку больше похожа — кожа да кости. Глаза колдовские зеленые выпучила, губки приоткрыла и глядит. И волосы теребит руками — рыжие, медные, вьются до самого пояса и по кровати разметались. Мои же… волосы, да только уж лет пятнадцать прошло с тех пор, как в них первая седина завелась.
— Это… что же? — я глянула на Кощея, потом обратно на отражение. — Это как же?!
Вдруг страх и смех охватили меня одновременно, а потом и злость на колдуна негодного.
— А ну волшебствуй обратно! Это как же так — я, что ли, ровесница Милавушки теперь?!
Кощей улыбнулся скупо, но лишь головой покачал.
— Не могу. Утопли вы в вине, на молодильных яблоках с живой и мертвой водой настоянном. Против такого колдовства даже я бессилен.
— Придумай что-нибудь, окаянный! Не век же мне так ходить?!
Подошел колдун, надо мной наклонился и руки свои холодные мне на плечи положил. В глаза мне уставился, да так внимательно, что холодок могильный по коже побежал.
— Умерла ты, Ядвига, но жить продолжишь. Так уж вышло, и никто того уже не переменит.
— Я теперь, что ли, нежить? — засмеялась, а у самой ком в горле встал. Не может быть того!
Посмотрела на колдуна недоверчиво, и он кивнул, слова мои подтверждая.
Я уж во второй раз возмутиться хотела, да дверь вдруг распахнулась, вбежала Милава и к кровати бросилась.
— Нянюшка! — завидев меня, на полдороге застыла и наклонилась, щурясь недоверчиво. — Нянюшка, ты ли?