Там, где куколем нивы покрытыИ поля глубоки, как моря,На лениво звенящее житоОсторожно крадется заря.Мягкой лапой проводит по чаще.Пробуждается влажная ширь,Над дыханьем травы шелестящейОкликает кукушку снегирь.Оживляются темные гнезда,Обсуждаются страшные сны,Розовеет над рощами воздух,И позиции ночи сданы.Хочет дикая яблонь листамиПротереть изумруды очей,Зачарованными зрачкамиНа нее загляделся ручейОн влюбленно ее обнимает,Камышами у ног шелестит,Он ей песни и сказки слагаетИ сверкающей влагой кропит.В этот миг свет сменил полутени,Шорох трав все трудней различать…Слышишь грохот? А сердца биеньеТы попробуй руками унять.
* * *
Камень в шопоты ночи влетает,Тишину разорвав на куски.Ночь прислушалась, ночь различаетЗа рекою рассвета шаги.Утомленными пущен руками,Прорезая листву на ветвях,Полукругом летел этот каменьИ, как аист, засел в камышах.Это, камни кидая в ели,Шли за хворостом мужики,Невеселые песни пели,Песни древней мужицкой тоски.Стыли пни среди темной трясины,Под ногами качалась земля,Шли крестьяне за кринкой малины,За корзинкою щавеля.Рассердилась листва — чьи проделки?Но никто, кроме белки,Не заметил, где и откудаПролетел этот камень черный,Чтобы скрыться в траве озерной.Не ответят щеглы и кукушки,Чьи следы испарилисьВ мокрых травах опушки.Долго выстрел гудел за осокой,Тишина расползалась по травам,В небе ястреб кричал одиноко.Прах и пыль — разве ветру сберечь их?Лес сомкнется, в ветвях закипая,Лес богатых — от края до краяТы растешь на костях человечьих!Только пес прибежит издалече,Будет корни обнюхивать с лаемИ к земле припадать завывая.Иль дитя, с волосами как пламя,У ручья провожая рассвет,К землянике склонясь под кустами,На кровавый наткнется след.О кровавые сечи в лабиринте барсучьем,Средь осиновых сучьев, в перелесках паучьих!Столько шрамов на теле и ушибов на спинах,Сколько ягод на поле, сколько в речке песчинок.Даже в ландыша пеньи столько лязга и стонов,Сколько красных полосок в предрассветных загонах.Сколько лес мухоморов ядовитых скрывает,Столько слез и страданий на земле созревает,Слышат рощи все чаще свист разбойничьей злости,И ломаются буков деревянные кости.И чем больше погибнет душ крестьянских в овине,Тем краснее кораллы расцветут на калине,Если кровью крестьянской мох досыта напьется,Значит запах острее по лугам разнесется.Камни, камни, чем глубже вас река затопила,Тем мудрее деревья и тем больше в них силы.Лес, твой запах смолистый тот лишь сладко вдыхает.Кто здоровье и силу от тебя получает.Тем, кто голодом загнан под косматые ели,Ты несешь дрему смерти на зеленой постели.Панам сладостью веешь, а крестьянам — смолою,Даже стадо уходит от тебя стороною.Где-то в городе дальнем в душных комнатах дети,Всё тоскуют по лесу и, запутавшись в числах,Как в огромных деревьях, вспоминают о лете.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
На грани городских дорог,Где кирпичом овраг завален,Где камни, щебень и песок,Средь нищих хижин и развалин,Похожая на грязный лоб,Громадой серой и тяжелойСредь рыжих каменистых тропБесплатная чернеет школа.Угрюмый, неуютный дом,Грозящий равнодушным тучам.Там ходит время под окномПодстать служителям скрипучим.Массив цемента и стекла,На небо тень твоя легла!Здесь, крепко стиснуты камнями,Высоко окна поднялись,Здесь клеток лестничных узламиВсе этажи переплелись.Сажени комнат, коридоры,И возвышенья мрачных кафедр,И парт изрезанные хоры,И карцер, словно черный кратер.Здесь ниши грозные
нависли,Здесь время, словно часовой,И все возвышенные мыслиЗдесь измеряют пустотой.В окно уже влезал рассвет,Как вор, вооружившись ломом,И солнца светлый первоцвет,Скользя на стены и паркет,Один распоряжался домом.Оцепенелых парт хребтыОдело первое сверканье.Еще мышиное шуршаньеНе смолкло в комнатах пустых, —А солнце уж неслось по зданью.Седые пятна нарастают,Мешаясь с темнотой чернил,Шкафы багровые пылают,Со стен сползает желтый ил.И даже классная доскаВ следах каракуль неумелыхСтоит светла и высока,Вся в бликах розовых и белых.И в этот мир стекла и ломаВорвался шелест, смех и звон…Откуда этот свист и гомон?И этот смех — откуда он?Быть может, хор гостей пернатыхПод своды мертвые проник?Иль полный бабочек мохнатыхВ окно ворвался материк?Нет, то не птицы и не пчелы,Не сад, не джунгли — со двораВорвалась в помещенье школыОборванная детвора.На них заплаты и лохмотьяДырявых кофт, отцовских брюк,Их кудри в яркой позолоте,И парты вздрогнули вокругПод дробь неугомонных рук.Несется к сводам шум и гомон,Все шире голых пяток круг,И окна дребезжат по дому,Дрожат от криков их —но вдруг…Нет, то не трудовой медяк,Что заработан тяжким потом,В стеклянный стукнулся колпак, —Звонок врывается с налета!Как мастера в дыму тяжеломПропахшая махоркой тень,Дымит и оживает школа,Учебный начиная день.Но что же ты, мрачная школа, за школа,Когда не родишь ты в нас мыслей веселых?Как трудно привыкнуть нам к партам дощатым,Что так неприветливы к детским заплатам.И кто тебя выстроил, тесная школа,Не наши ли слезы, да холод и голод?Хоть места ногам да рукам здесь хватает,Но наших голов этот дом не вмещает.Сквозь стекла затылки жара обжигает,И пыль покрывает тетради и руки,И вот из твоих коридоров вползаетБесформенный образ томительной скуки.На партах раскрытые вянут тетрадки,И солнце чернильные капельки сушит,Директорский череп сияет, как груша,Директорский тенор поет нам так сладко,ЧтО есть орлы и чтО — полет,Грудь, перья, ленты, флаги флотовИ как венками роз народВенчает славных патриотов.Что уголь — наш, и что в казнуК нам льется нив широких жито…Он вспомнил перьев белизну,И только о когтях молчит он [9] .Как тягостно время урока плетется,И каждое слово — как камень в колодце.Ты, кафедра, зря к нам стремишь песнопенья.Мы помним все песни и все оскорбленья!Ты, череп скрипучий и лысый, как небо,Зачем мечешь громы так важно и буйно?Орлы твои скупы — нам не дали хлеба.Уйми свои громы! Одень нас, обуй нас!А солнечный зайчик играет так чинно…На партах следы от ножей перочинныхВсе глубже… Давай в подкидного под партойСегодня на спички сыграем мы в карты!О, если бы блеск этой солнечной граниВ стеклянный колпак поместили на диво!На кафедре, словно в далеком тумане,Наш лысый директор вещает фальшиво!Про славный гимн злаченых труб,Про шлем, согласье, бесконечность,Про символ и цветистый сруб,Границы, башни, даже вечность…Полол садовник сорняки,Чтоб лавр сплетался с розмарином…Он вспомнил роз живых венки,Не вспомнив лилий из резины [10] .Льнут зеленые пятна к истертым картам.Льнут усталые очи к дверям и партам.За окном бревен воз едет еле-еле,У окна мальчуган лен волос свивает,И зовется тот мальчик Андрей СкобЕлек,Он за возом следит, головой качая.Он к соседу прильнул и шепнул соседу —Что шепнул — не узнать, но пошла потеха!Тишина сметена, не осталось следу,И вокруг грянул вдруг дружный грохот смеха.Что за смех? Что шепнул озорной ребенок?Не узнать, пусть кричит наш директор строго!В голове Скобелька родился бесенокИ пошел ходуном под ребячий гогот.Заплясала линейка по плечам в тревоге,Но, директор, увы, ваше дело плохо!Стекла, стены и дверь, окна и порогиОхватил как пожар безудержный хохот.Сотрясались дрожа потолки и своды,Хохотали углы, кафедра смеялась,Хохотали до слез в печке дымоходы,И директора трость на куски сломалась.И когда шум утих, тишина воспряла,Тут поближе Андрей сел к Богдану Гржиху,И, от смеха давясь, другу прошептал он:«Ну, однако, Богдан… получилось лихо!»Андрей и Богдан! Два друга, два брата.Общие мысли, общие движенья.Быть может, они даже связаны клятвой,Недаром у них одни побужденья.О сердца избыток! Тобою согретыИ карцера стены, и книжек страницы.И мальчики ловят крупицы света, —Пусть ложью опутаны эти крупицы.Их пальцы из пепла искру достанут,А детский голос так чист и звонок!Как ночь темны были кудри Богдана,Андрей был рыжий, как жеребенок.Они за собою всех поднимали!Взволнованно по вечерам часамиЗатеи таинственно обсуждалиИ слыли недаром здесь главарями.В пыли и в камнях, да в смрадном домишкеИх юность нечесаная проходила.Голодные уличные мальчишки!Подачками вас мостовая вскормила.От зноя рассохлись убогие стены,Но детству их солнца всегда нехватало,Баюкали сом их гудки и сирены —Угрюмая песня рабочих кварталов.А есть ведь лесные тропинки! Но где вы?Мир скорчил гримасу и глянул из мрака,Сердца их наполнил он зернами гнева,Осыпал их грудою щебня и шлака.О синяки, о звезды заплаток,Покрытые ссадинами колени —Живые мишени камней и рогаток,Немые свидетели первых падений!Андрей и Богдан, затаивши дыханье,Слушали взрослых воспоминаньяО поколеньях, павших в сраженьях,О забастовках и о восстаньях;О том, что скрывают конвейера ленты,Что каждый станок может спеть нам балладуИ каждый кирпич нам расскажет легенду,Но только к ним сердцем прислушаться надо.Глаза загорались мятежною думой,И плечи сдвигались все ближе и ближе,Когда говорилось о тюрьмах угрюмых,Где дождь в желобах смешан с рыжею жижей.Сжималась пульсируя каждая мышца,И песня взлетала: «Все выше и выше…» [11]И имя борца повторялось сердцами,И солнце вставало — пурпурное пламя!Такие мгновенья героев рождают,Сердца отливают и души формуют.Чем мельница жизни больней ударяет,Тем лучше ушибы отвага врачует.Удары, как в глине, навек остаются.Пускай позабыты ребячьи молитвы,Андрей и Богдан так по-детски смеются,Но твердые руки растят их для битвы.Не видно в глазах этих, чистых как небо,Как жадно повсюду работы искали,Как в стужу и в зной, в вечных поисках хлеба,Кремни к зажигалкам за грош продавали.И словно ракеты, готовые взвиться,В зрачках огоньки продолжают таиться,И первый же ветер, повеявший с юга,Раздул в них веселья зеленую вьюгу.И теперь, когда в школе каскады смехаНаконец превратились в протяжное эхоИ над скопищем точек, муравейником буквСветотень пробегает, как серый паук,Вьется нить тишины, словно шелковый волос, —Раздается скрипучий директорский голосО том, чтО банда и чтО грунт,ЧтО бант, и кнут, и чтО болото,Что ожидает всякий бунтОкно в железных переплетах,Что «боже, поддержи наш тронИ миро на сердца пролей нам»… [12]И вдруг, сменив свой грозный тон,Он продолжал почти елейно:«Учебный год — да будет так —Последний день свой завершает,И, несмотря на полный мрак,Что в ваших головах витает,У нас на вас обиды нет,И — такова господня воля —Вас завтра повезут чуть светГулять в «Серебряное поле».На будущий учебный год(Да не забудьте же, лентяи)Мы эту школу закрываем.Министр вас всех переведет.Пять школ сольют. Он хочет тамСоздать научную твердыню.Сияя, как маяк над Гдыней,Мильон голов вместит тот храм [13] .Хоть дальний путь ведет в тот светлый храм,Путь истины лежит всегда во мраке.Вините ноги, коль придется вамБыть в семимильных сапогах, бедняги.Я знаю, будет вас мороз щипать,Но вы терпите все во славу бога,Настанет время урожай снимать,И вырастет бюджет господ намного.Пускай терпение и кротость вамСопротивляться бурям помогают,Пристало ль помнить огорченья там,Где свет науки души наполняет!»Он замолчал, и тишинаНад полднем крылья распростерла,И зазвучало, как струна,Звонка серебряное горло.Зашелестело по углам…Все громче шопот осторожный,И голоса то здесь, то тамПерекликаются тревожно.Директор встал. Как плод на ветке,Его качнулась голова.Он молча заглянул в отметки,Подслеповатый, как сова.Класс грянул… Но из гущи гуда,Не в силах гнева превозмочь,Вдруг кто-то крикнул:— Прочь отсюда!И стекла повторили:— Прочь!
9
«ЧтО есть орлы и чтО — полет,
Грудь, перья, ленты, флаги флотов» и т. д.
Речь директора школы представляет собой образец великодержавной, империалистической пропаганды, широко распространявшейся «санационными» профашистскими кругами через школу, молодежные организации, печать и пр. Шенвальд высмеивает эту пропаганду, наполняя директорскую речь псевдопатриотической бутафорией, которую поэт развенчивает кратким замечанием: «…и только о когтях молчит он».
10
«Он вспомнил роз живых венки,
Не вспомнив лилий из резины».
Как и в предыдущем отрывке, Шенвальд разоблачает приукрашенную польскую действительность, противопоставляя гимнам злаченых труб и венкам из роз — лилии из резины, т. е. резиновые дубинки польской полиции.
11
«И песня взлетала: «Все выше и выше…» — советская песня «Марш летчиков», популярная среди польской демократической молодежи того времени.
12
«Что «боже, поддержи наш трон
И миро на сердца пролей нам».
Поэт в этих словах издевается над монархическими и католическими устремлениями польской реакции, верным представителем которой в поэме показан директор школы.
13
«Министр вас всех переведет.
Пять школ сольют.
Он хочет там
Создать научную твердыню.
Сияя, как маяк над Гдыней,
Мильон голов вместит тот храм».
Строки эти — насмешка над гигантоманией польских правителей, рабски подражавших западным странам и тративших народные средства на нелепые затеи.
На самом углу, где в пыли кирпичейДва дома стоят у оврага,У двух перекладин СкобЕлек АндрейРасстался с крикливой ватагой.Расстегнутый ранец влача по траве,Он медленно шел средь бурьяна,И сладко гудело в его головеОт слов неспокойных Богдана,Шел медленно… Сыпало солнце в пескиСлюды разноцветной обломки,По ветхим заборам ползли огонькиИ таяли в пыльной поземке.Все уже квартал, все сильней полумрак,И шопот, и глина сырая,И эхо ладонями хлопало в такт,Удары шагов повторяя.Дорога сужалась, и плющ-нелюдимУ каменных вился подножий.Андрей отшатнулся… Стоял перед нимКостлявый и черный прохожий.Все ближе его раздавались шаги —То призрак из сказки далекой!Он ловит детей и сосет их мозгиИ душит рукою жестокой.«Вот глупость! — подумал Андрей, — чтобы днем.Разгуливал дух!.. Суеверье!Приближусь — и призрак окажется пнем,—И это проверю теперь я!»Андрей ощутил неприятную дрожь…Но право же — трусом смешно быть!Ну да! Он на чорта совсем не похож!Так это старьевщик, должно быть!Высокий и тонкий, как черный комар,Шагал он, и ноги сгибались.На черном цилиндре, как белый пожар,Высокие перья качались.И плащ длиннополый сбегал по спине,И зонтик плыл шелковым змеем.Он встал у стены, протирая пенсне,И тихо промолвил Андрею:«Ты, мальчик, не бойся меня, не дрожи,Твой ужас меня удивляет.Звезда ли сосет твое сердце, скажи,Забота ль к земле пригибает?Скажи, что мрачит твоих глаз небеса,Не сказка ли в том виновата?Иди же, взгляни мне без страха в глаза,Доверься всем сердцем, как брату».«Ты страшен мне! Кто ты? Откуда пришел?Ответил Андрей торопливо. —Ты длинен и тонок, ты черен и зол,И сладкие речи фальшивы.В лице ни кровинки, в глазах ни огня,И губы твои — неживые…И клюв твой куриный пугает меня,И брови пугают кривые».«Мой мальчик, мой мальчик, боишься ты вновь!Но внешние чары непрочны,Взгляни же поглубже — там шепчет любовь,Как тайный подземный источник.Дай руку, меня недоверьем не мучь,Скорей позабудь опасенья,Тебе подарю я к сокровищам ключ,Послушай меня хоть мгновенье.Есть зданья… Лазурью горит потолок,Повсюду там встретишь хрусталь ты,Их дно украшает янтарный песок, —Пещеры из мха и базальта!Там ярких зеркал неподвижная ртутьИ музыка сводов безгранных,Там дышет бассейна прохладная грудьПод вечным движеньем фонтана.Вверху полукругом светлеет плафон,Блестит, как родник, неизменно,И мерно плывет меж стеблей и колоннСверкающих столиков пена.Колонны, как лес, вырастают кругом,И запах цветов опьяняет…Ты понял? — сказал незнакомец. — Тот дом«Большое кафе» называют.В тот час, когда зной раскалит добелаДома, тротуары и лица,Покинув конторы, дворцы и дела,Толпа в эти залы стремится.И здесь, словно пальмы средь знойных пустынь,Прохладные руки сплетая,Прекрасные женщины — слепок богинь —Сидят, наготою сверкая.Как нежен на шее жемчужный горох!Как ярко пылают рубины!О розы из камня, вас вырастил богВ скалистых и мрачных глубинах.Кто ласточкой быстрой слетает в низину,Толчком и волчком пробираясь?О кто он, упругий, как сталь и резина,Что мигом доставит сигары и вина,Лишь с ветром одним состязаясь?То пикколо [15] ! Маленький паж-быстроножка!Наперсник красоток и франтов!Немеркнущих звезд золотые застежкиСияют сквозь прозелень кантов.Андрей, ты для этого создан судьбою,И, в этом мне можешь поверить,Ты должен мундир с золотою каймоюПочистить, встряхнуть и примерить.Да будет душа твоя счастьем согрета,Поверь мне, я мудрый и старый,Тебе — подаешь ли с поклоном газету,Кладешь ли на столик сигары,Несешь ли бутыль, чтоб наполнить стаканыТяжелой и сладкой струею,Приносишь ли пестрые ты марципаны,Где звезды морские блестят и лианыСплетаются с яркой травою, —Монетка из розовых пальчиков панныСверкнет серебристой плотвою!Гляди — пред тобой золотая дорога!Дворец из банкнотов и злотых!За мною! Ни шагу назад, ради бога —Тут ждет нищета у родного порога,Там ждут тебя хлеб и янтарные соты,И сласти и вина без счета!»Так ловко Андрея старик соблазняетИ дразнит воображенье.Их только полоска земли разделяетПокрытая светом и тенью.Андрей зачарован, он — как изваянье.Но нет, не ликеров потоки,Не мрамор колонн, не алмазов сверканьеРумянцем зажгли его щеки.Ни светлый янтарь, ни базальт — не причина,Что крови сильнее биенье,На лбу у Андрея застыла морщинаИ выступил пот от волненья.Сказал он: «В цехАх, в рудниках и пучинах;В подвалах и темных колодцах —Для шайки гуляк — день и ночь, как скотина,Народ изнывающий гнется.В кафе, где танцуют нарядные франтыПод пьяные крики застолья,Пиликают им до утра музыканты,Кляня золотую неволю.На чорта мне сдался твой сумрак пещерный,Фонтаны и чаш позолота!Но ты повтори мне — ужель это верно,Что там получу я работу?Что матери я бельевые корзинкиТаскать на спине не позволю,Чтоб руки, что вечно в коростах и синькеМогли отдохнуть от мозолей?Хочу я работы! В раю, в преисподней…Кафе или пекло — теперь все равно мне!Но чур, не забудь, что сказал ты сегодня —Мне деньги земные обещаны, помни!Лишь в срок мне платите, а там как хотите!И все до копейки! Заверить могу я —Доволен останется важный кондитер.Прощай! Послезавтра сюда же приду я.Андрей по песку зашагал, словно пьяный,И сердце забилось так часто и бойко,Но вдруг громкий крик услыхал из тумана —Прохожий кричал ему: «Парень, постой-ка!»Смущенно Андрей повернулся обратно —Старик догоняет, сверкая глазами,На лбу выступают пурпурные пятна,И дым изо рта вылетает клубами.«Эй, ты! Не спеши-ка… Неравные счеты!Ты требуешь денег? — сказал он со злобой.Так помни, сопляк, есть условье одно тут,И ты от него отвертеться не пробуй!Тебе нет пятнадцати. Молокосос ты!А ты сеешь бунт по всему околотку!Так вот, не бушуй, не высовывай нос ты,Да кляпом молчанья заткни свою глотку!Ты будешь являться по первому знаку,Безропотно лбом подметать мостовую!Постой же, к руке моей, словно собаку,Покорно тебя подползать научу я!Ступай!» — И замолк он. Глаза потускнели.Он ветром надулся и вдруг стал зеленым,И первые капли дождя зазвенели,И к тучам угрюмым он взвился со стономВ темной хате мать ждет сынаБеспокойно, молчаливо,Сына нет как нет, хоть времяВозвратиться после школы.Стынет в печке скудный завтрак, —Не идет он. Вот стемнело,Засветить пора бы лампу.За окном гроза и ветер,Хмурый дождь стучит по стеклам,Заблудившись в темной нише,Стонет голубь одинокий,Мухи ползают по окнам.Темный вечер опустился,И давно тоскуют губыПо щекам сыновним теплым.Повеяло влагой на ветхий порог,И скрипнула дверь —это шорохи ног…Вот он хмурый и смущенныйВходит в сумрачную хату.Он к груди ее прижалсяВоспаленной головою.Дождь трезвонит, голубь стонет,Воет ветер, воет буря.И Андрей спокойно дремлетНа коленях материнских.Когда же очнулся он, дождь перестал,И полночь спустилась, и ветер стихал,И туч грозовых разошлась пелена,И черепом бледным казалась луна.За стеклами стыли железо и жесть,Задумались крыши о чем-то, бог весть.Трепещет на них мотылек тишины,Крадется котенок по краю стены.И шепчет Андрей: «Что скажу тебе, мать!Работу на днях обещали мне дать».И мать его руку зажала в руке,И теплая капля ползет по щеке.И шепчет Андрей: «Знаешь, милая мать,Я буду сигары в кафе подавать!»Взгляд матери гаснет под сеткой морщин,Они замолкают — старуха и сын.Течет тишина. Наблюдает Андрей.Вон кошка на крыше… И дождик умолк.Вон кошка… В глазах ее точки огней,И смотрит она исподлобья, как волк.Глаза, разрастаясь, горят и тотчасЛетят кувыркаясь, подобно огням,И вдруг закипает светящийся глаз!Гляди же — он лопнет сейчас пополам!И вот их две пары… Все ниже одна,Другая все выше… Да это луна!Два нижних рубиновой кровью зажглись,Два верхних, как гроздья, вздымаются ввысь…Но глаза исчезли где-то,А сияние все шире, —Это две больших монеты,Или пуговицы этоЗастегнулись на мундире?Но зато вторая пара,Запылав в ночи огнем,Мозг Андрея жжет пожаром,Хочет пульс усилить в немИ всю ночь, во мгле тумана,Как во сне, издалекаВидит он глаза Богдана,Два пылающих зрачка.Все быстрее, все быстрее,Все сильнее и страшнееПляшут две монеты скользких,Пляшут бешеную польку!Проснулся Андрей — и видения нет.За окнами синий маячит рассвет.
14
Эпиграф ко второй главе поэмы взят Шенвальдом из баллады Гёте «Лесной царь». Русский перевод: «Отец мой, отец мой, он держит меня!»
15
Пикколо — мальчик, прислуживающий в ресторанах.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Шел рассвет сквозь туманную тишь,Первый луч еще прятался где-то,Не коснувшись оранжевым светомНи домов, ни панелей, ни крыш.Не разбужены птицы росой,И окутаны камни дремотой,Но сбегаются к школьным ворогамГолосистые дети гурьбой.Вот Богдан, он выходит вперед,Как олень отделяясь от стада,Влез на камень и пристальным взглядомОглядел детвору у ворот.И сорвал свою шапку оратор,Как Антоний [16] в театре, взмахнулНад толпой, чтоб прервать ее гул,Сдвинул брови и крикнул:«Ребята!Я обращаюсь не к подлизам, а к честному народу,Ко всем, кто не боится ссадин и не боится йоду,Кто смело ходит по тротуарам, отважный, гордый,и ловкий,И делит песню, как горсть орехов, украденных уторговки!Ребята! Разве вы забыли, как туго набив карманыКамнями, пробками, шпагатом и проволокой рваной,Мы шли в разбойничьи походы оврагами Варшавы,И электрический фонарик светил на камни и травы?Еще шумят в саду у ксендза те вишни, что мы ломали,Сверкают оси велосипеда, пока в овраг не попали,Гнусит шарманщик у черного хода и ждет свою подачку,И обезьянка разносит билеты, по пять грошей за пачку.Нам не забыть крикливой торговли —газетчиков состязаньяНа перекрестках, где дым и копоть и тусклых огнейсиянье…Бывало — с буфера на буфер, звонки гремят — потеха!А как директору в портфель мы ежа положили длясмеха!За это Франца прогнали из школы, а нас директорпроклял,Но в ту же ночь из его кабинета летели со звоном стекла.Когда ж он на утро спросил: кто зачинщик? — и намгрозил наказаньем,Полсотни рук в ответ на это поднялись в гробовоммолчанье.Итак, во имя дружбы у этого теперь не доступноговхода,Клянитесь быть вместе!Вперед, ребята!Хотя бы в огонь и в воду!Нет, подумайте, лысый-то олух наш!Хоть и держит в руках золотой карандаш,На плечах, видно, носит капусту!Объявил,
что закроется школа, что здесьВместо смеха скрипеть будет ржавая жесть,Будет в комнатах тихо и пусто.Дверь закрыта. Покроются плесенью в мигЭти окна и полки пособий и книг,Синий глобус покроется пылью.Дверь закрыта! Где сторож? И кто украл ключ?Школы мет! Так попробуй — рыдай и канючь,Лбом попробуй в кирпич стучаться!Потушили наш свет, чтоб окутал нас мрак!Где-то школа, как в море далекий маяк,Не доплыть нам туда, не добраться.Миллионы подростков без школ,Миллионы голодных без школНа бесчувственном сердце отчизны!Пять мильонов детей пропадаетНа задворках окраин и сел.Ноют плечи и руки:Работы!Кровь кипит от единой заботы.По великим открытьям тоскуют сердцаИ по горному ветру — грудь!Глухо зреет тоска. Из нее вырастает борьба.Вот наш путь!Наш народ приготовился к битвам —вперед патриотыК воеводству в Сосновец шла с песнями молодежьВ их карманах лежали бечевки, окурки и пробки.Сообщили газеты, что в Лодзи на днях,В магистратской столовке,Отбивали чечетку кастрюли и ложкиНа лысинах знатных вельмож —Благодетелей били мальчишки, увидев, что в мискеВместо супа к обеду им подали просто очистки!Я слыхал, будто в церкви, под Львовом,устроили митинг крестьяне,Я слыхал, что бастуют в СилезииНа литейном заводе Монтвилла,И, напугано стачкой, правление им уступило!Бунт растет,Он выше крыш!По земле гудит звон тревожный,слы-ышь?!Зашумел народУ ворот.Разве куклы мы,Или мало нам бед?Или духу не хватит крикнуть:Нет!Не хотим!Не дадим!Вперед!Эту школу на гвоздь не дадим мы забить,Не дадим мы крапиве карнизы обвить!Пусть глаза наши мглою одели,Пусть нам с детства внушали почтенье и страхИ фальшивый нести заставляли нас флаг,Поглядите —есть луч даже в щели!Пусть державные трубы ревут — этот звукНе сотрет дорогого звучания букв!Тьма в глазах, словно пена морская…Ближе плечи, товарищ!Всей массою встань!Пусть нам лозунг и песня расширят гортань!Мы невеждами быть не желаем!Что ж сегодня везут нас за город, чтоб там, на полянахзеленых,Мы смотрели, как к яблоням стройным навстречубегут анемоны,Чтоб резвились как дети и наших господ хвалили,Чтоб в корнях у фиалки еловую свечку палили,Червяков целовали и, играя на вербовой дудке,Натощак собирали в дырявый картуз незабудки!Не позволим из нас вербовать дураков!Эй, вниманье!Мы не будем коров по гречишному полю гонять!Не пойдем на гулянье!Здесь, у школьной стены, встанем мы гарнизономжелезным,Сдвинем шапки свои набекреньИ засвищем любезно.Мы в карманах ощупаем пробки и камни рукою привычной,Поприветствуем вас, господин полицейский, отлично!Пусть над нами зигзаг нарисованный будет сиять —в знак протеста,Целый день мы пробудем в окопах, не тронемся с места.А под вечер пойдем по аллеям, бульварам с речами ипеньемИ расскажем, как юным был выигран бой поколеньем!»Смолк Богдан и стоял без движеньяИзваяньем, не знающим страха,Только лоб был в поту от волненьяДа подхватывал ветер рубаху.Только шапку рука теребила…В этот миг из-за крыш, где-то с краю,Над землей поднималось светило,Золотые лучи рассыпая.Гребешком золоченым застрялоВ волосах, поднимаясь над зданьем…И по лицам ребят пробежалоХмурой тенью воспоминанье.Это памяти серые тени(А лучи в волосах все играли),Это скорбь и тоска сновидений,Это тени забот и печалей.Это гнев, что о гневе тоскует,Это дали туманная пена,Это пруд засверкал и не чует,Что в нем солнце стоит по колено.Это гнев, что спрессован, как глыба,Что комками сердца наполняет.На дороге сквозь камня изгибыЕле слышно трава прорастает…Это гнев, но не тот, что с корнямиВырывает деревья, как буря…Где-то скрипнули в доме дверями…Тишина разлилась по лазури.И тогда поднял руку СкобЕлек.Сновидение! Ты не забыто, —Как следы от колючек на телеИ как уксуса след ядовитый.Ты лицо обвело синевою,Под глазами кругами застыло,Все опутало тайною мглоюИ ему ничего не открыло.Так стоял он босой и качалсяКомья в горле… кто мог бы поверить?Он секунды считал. Задыхался.Но вздохнул и решил лицемерить,Извинился, что он не оратор,Что боится — не сбиться бы с мысли.Нервно руки сплелись, пальцы сжаты…Не слова полетели, а листья.Цедит мысли спокойно и трезво,Но момент — и, не внемля рассудку,Улыбается хитро и резво,Отпуская кабацкую шутку.Бурей, вишнями, ярким алмазомЗавертел, заигрался, сверкая,Лишь смеется прищуренным глазом,И горит алый рот набухая.Словно пчел шумный звон над травоюРазбросал он пинком шаловливым,Он по степи несется волною,Мнет цветы, давит гроздья и сливы.Он кричит:«Разве время сражаться,Если лето вокруг зацветает?Разве руки в асфальте родятся?Разве ветер из труб вылетает?Пусть посыпалась в Лодзи известка —Мы же челн смастерим из бересты!Или шум мастерских и заводовПоважнее дроздов и удодов?»Так гримасой и шуткой трактирнойОн над страстью Богдана смеялсяИ, как тот над идиллией мирной,Над призывом к борьбе издевался.Знойный полдень и вечер морозный,Дождь и солнце в одно сочетая,РассыпАл он поддельные звезды,Яд иронии в пафос вплетая.Лгал, манил, притворялся серьезным,И в ответ по всему переулкуКак из пушек ударило грозно:«На прогулку!Прогулку!Прогулку!»
16
Антоний — римский военачальник. Здесь герой поэмы сравнивается с героем из трагедии Шекспира «Антоний и Клеопатра», который вдохновляет свои войска перед боем.
* * *
Едут дети боромЧерез вал, песок и мост,Едут по просторамК ярам и озерамПод баюканье колес.И летит навстречу сталь,И несется паровозЧерез вал, песок и мост.Мельница, как птица,За рекою мчитсяВдаль.По оврагам вьетсяДыма черная струя,Только пыль несетсяК журавлям колодцев.Через насыпь на края,Через дерн летит назадДыма черная струя.Мимо, избы! Мимо, сад!Пятятся обратноМаленькие пятнаСтад.Телеграммы пеньеВетер в волосы вплетет!Слышно искр кипенье:«Мы всегда в движеньи!»К проводам их дым несет,А на проволоке — глядь:Воробьи — как точки нот.Взором пашни не обнять.Солнце вьет в колечкиСеребристой речкиПрядь.Через лес зеленый,Через день плывем насквозь,И гремят со звономБуфера вагонаПод вагоном хочет осьУсмирить колес разбег.Пой вагон над гладью рек!Пусть стремят колесаЧерез мглу откосаБег.Скатертью дорога!Мост, болота, реки — прочь!Там в лесу, у лога,Гнезда и берлога.Не…в душе восходит ночь.Сердце детское горит,И тоски не превозмочь,Словно в сердце мох лежит.Ах, никто не чует —Там на дне тоскуетСтыд.Опустела школаВьется время, как паук…Громче невеселыйСтук колес тяжелых.Это камня мертвый стукИли крик печальный дроф?Это леса близок звук…В том лесу сплетенье троп,А на тропках тихо…Тише. Тише. Тихо.Стоп.«Серебряное поле». Домик-малютка.К нему виноградная зелень прижалась.Скамейка, железнодорожная будка,Да ящиков почтовых алость.А вон огород за кустами малины,Там тыква и мальва, морковь и барвинок.И тут же, почти достигая до крыши,Подсолнухи тянутся к солнцу все выше.Здесь стрелочник старый живет, и отсюдаБегут два ряда тополей серебристых,Качается листьев зеленая груда,И солнце скользит на вершинах ветвистых.Везде тишина. Только против теченьяНесется вверху запоздалою теньюПернатая тучка, и вспомнили пашни:Ведь это же дочь непогоды вчерашней!Как чист горизонт!Как спокойно в долине!От запаха трав замирает дыханье.В хлебах под ногами, в зеленой пучине,Жильцов незаметных звучит стрекотанье.Все громче бормочут сверчки полевые,Медлительных пчел все сильнее гуденье,И день, собирая лучи золотые,Блестит, разрастается с каждым мгновеньем.А там, за станицей, за домом, за рожьюТемнеет пустырь на поляне открытой,Кустарника кучка торчит в бездорожье,Склонясь над землею, дождями размытой.Там школьники наскоро лагерь разбили,Над ними качаются липкие почки,И тени ложатся на серых от пылиЗаплатных штанах и бумажных мешочках.И утро — как в ванне стоит по колено,В лучах золотых загорается глина,Вареных яиц скорлупа, словно пена,На солнце блестит белизною невинной.И сыплется соль в круглый стебель травинки,В желтке незабудки и в смальце былинки.И смех ручейками стекает в долину,Как будто бы тихо звучит мандолина.И голосом скрипки шуршит нам пергамент —Сквозь музыку трав мы тот голос узнали.Скажи слово «солнце» одними губами —И ты на минуту забудешь печали.Ведь даже учителя солнечный пламеньСдавать заставляет на юность экзамен.Он ходит в траве на руках, он смеется,С мальчишками он вперегонку несется.А там, где прозрачная пыль оседаетЗа топью болот, за осокой озерной,Где тихий ручей из камней вытекает,Темнеет, как остров далекий и черный,Сановника лес, беспокойный, бессонный,Судьбой на костях человечьих взращенный.И сколько там сахарных ягод на склонахИ яду в глазах его злых и зеленых!Вот сюрприз, ребята!Весь закутан в черный дымПоезд мчит куда-то,В стеклах солнце спрятав.Мчат колеса — любо им!Через ветер мчит насквозь,Весь закутан в черный дым.Вот перон — крикливый гостьМордой лижет. Ближе…Ближе… Так уйми жеЗлость!Из вагонов — не красок ли душиЧередою выходят? Глядите!Из вагонов — не ветер ли кружитРазноцветные шерсти нити?Или перья колибри цветныеОпускаются на перила?Или солнца лучи золотыеНебо в радугу превратило?Нет, не перья, не пряжа цветнаяПоявляется из вагона,Это девичья стройная стаяВыступает в такт по перрону.Этих легких шагов обаяньеПомогло бы летать даже скалам.Это девочек знатных собранье,Что привыкли скользить по залам.Мы следим за их виражамиИ готовы глаза проглядеть мы!Осторожней! Начальница с вами?Эй, подальше от старой ведьмы!Как фонтан похож на лужи переулков затхлых,Так те барышни похожи на ребят в заплатах.Те — как пышный парк цветущий, с яркою листвою,Эти — дикий луг, поросший спутанной травою.Те полны благоуханьем, как цветы жасмина,Эти — горечью и ветром, тишиной и тиной.Видишь — розы украшает красоты избыток,Где-то жмется в тень забора кустик маргариток.Там — настурции огнями блещут горделиво,Здесь — мерцанье волчьих ягод, мята и крапива.Там — манящий блеск глициний, флоксы, георгины,Здесь — ромашки, мухоловки, дикий цвет долины.Там — цветы оранжереи, дорогой теплицы,Здесь же — ветром и загаром тронутые лица.Узловатые, как корни, — чьи вы, мальчуганы?И зачем так нагло руки сунули в карманы?
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Святые деревья дремучего бора,Деревья, поруганные топорами,На ваших стволах чертит время узоры,Повисла, как слезы, смола над рубцами.Могучие плечи, вы станете срубом,Пойдете на мачты, леса и стропила,Все чаще и чаще сверкающим зубомГрызут вашу чащу шипящие пилыВетви! Все вы в коричневых клочьях!Сучья! На вас повисают лохмотья!Сплетаются корни, как черные струны,Таится в них силы поток вечно юный,И дремлет в ветвях голубая прохлада,И пляшет во мху мошкара доупада.Деревья! Здесь, с вашей красой не считаясь,Ваш мир оградили железные колья.Что ж вышел лесник, меж стволов пробираясь,Не птичьим ли песням внимать на раздолье?Здесь ружья по крови мужицкой тоскуют —Пусть только попробует кто-нибудь тайно,В помещичью пустошь забредши случайно,Тащить за собою хоть ветку сухую!Деревья!Настанет же время — с любовьюЛиства прошумит дровосекам свободным,И прежде чем вас, словно стадо слоновье,Повалят на землю железом холодным,И прежде чем мы на подъемные краныПоложим душистые брусья осины,Мы прежде заставим греметь барабаныИ пущу разделим на две половины.В одной — загудят не смолкая моторы,Запляшет железо под дружное пенье,В другой — мы не тронем ни гнёзда, ни норы,Чтоб всех красота привела в восхищенье.Пусть с буками здесь побратаются клены,Пусть люди здесь черпают мудрость природы.Деревья!Живите же долгие годы!Трясите своей головою зеленой!Бывает и ныне — кипит среди просекВеселое пламя, несмелое пламя,И крик детворы дальний ветер доносит,И стелется дым от костров над корнями.В ветвях коготки появляются птичьи,И жемчугом ягоды зреют лесные,И дети, от бега устав с непривычки,Смеются и спорят.Но есть и другие…Там, где куколем нивы покрыты,По неведомым тропкам болот,Средь ветвей бузины и ракитыПаренек молчаливый идет.Он идет по холмам и оврагам,Низко шапку надвинув на лоб,Он проходит по мху тихим шагом,Чтоб исчезнуть в сплетении троп.Уж три часа Андрей шагал по бору,По темным листьям ландышей бесшумных,По зарослям, ущельям и просторам,Среди корней и хвои.Как безумныйОн трогал дерн. Он мял рябины кисти.Он ощущал лицом коры шершавость,Он видел, как жуки ползли по листьямИ как листка частица разрушаласьИ обнажался нерв.Часа четыреПылая он бродил в зеленом миреИ ничего не понимал…ВначалеОн видел недоверчивые взгляды,Он слышал — раздраженьем и досадойСлова ответов холодно звучали…Потом они шептались… Мысль, что тайноКипела в них, словами обнажалась…Их взгляд таил презрение и жалостьК нему.И каждый раз, как бы случайно,Едва он подходил, их речь смолкала…Так ждет в ветвях осеннего сигналаПернатый хор!И вот уже все чащеОн видел их насмешку и презренье,Он видел, как росло их отчужденье,Но что тому виной? Быть может чащаТоварищей его околдовалаЗеленым блеском? Словно по сигналуВсе отшатнулись.Он остался сзади.Сел на траву и стебли рвал сухие,Бессмысленно на их сплетенье глядя.И вот — побрел в урочища лесные.Наклоняются ниже и нижеСогни ржавых кленовых рук.Все мрачнее трясины жижа,Все длиннее болотный луг.И от пней, через ветви и кроныК серебристым стволам берез,Огонек мелькает зеленый,Словно ветер звезду пронес.Все гуще мрак. В заглохшее кочевьеЗаблудший луч скользит и умирает.Сквозь путаницу веток проступаютЗадушенные мертвые деревья.Просвет?О нет! Тропинки повороты.И вот ольхе свой скипетр клен вручает,И голова в густой листве ныряет,И листья бьют, как жесть…И бьют с налетаСухие прутья, ранят лоб и руки.Сплошной стеной — ольха, дубы, березы,Пропитаны разорванные брюкиДревесной влагой, и горят занозы,Колени окровавив…Где ж тропинка?Где солнца золотая паутинка?К чему кричать? Твой крик здесь не поможет!Он только чащу сонную встревожит.Об этой чаще знал ты много сказок —Здесь смерть грозит за каждым поворотом,Здесь нет дорог по топям и болотам.Что там — огни?Иль два кошачьих глаза?Ах, это глазки синих незабудок!Бледнеет чаща, шелестит источник,И под ногами всхлипывают кочки,И папоротник блещет изумрудомИ задевает грудь…И вот в потемкиВорвался свет! Луч солнца освещаетЛесных гигантов черные обломки,И золотые стружки древесины,И пятна просек…Небо голубоеБлестит над разноцветною землею.Все гуще, ярче свет благословенный,И на камнях ручей сверкает пенный,И прыгает волна его сквозь тениК поваленным деревьям на колени,И дальше,словно тропка, вьется кривоК кустам, мелькнувшим там, из-за обрыва.А за кустами луг лежит весенний…Среди мальв, ромашек и лилий.Что весна разбросала в лугах,Средь стеблей и цветов изобилья,Среди почек, бутонов и трав,На поляне сверкающей пляшетМолодых танцовщиц венок,Им осока руками машет,И цветы касаются ног.И круги расходятся шире,И теряется песня в листве,И сверчки — музыканты лесныеЛихо чистят смычки на траве.Замолкают лягушки-флейтистки,Неуклюже на землю присев,Подражают в траве золотистойГрациозным движениям дев.Вот они, феи, что лентой наряднойУтром прошли сквозь вокзал неприглядныйСледом за ведьмой…И спрятавшись в тени,Встал за кустами Андрей на колениИ не сводил очарованных взглядовС этих зеленых изгибов и линий.Сумятица и бред последних сутокИ дикие событий переплеты,Как шествие фигур из страшной сказки,И купленная совестью работа,Поездка в поезде, когда сливались краскиПесков и леса… Лица огорченныхТоварищей… Богдан у той колонны,Звон медных слов — до головокруженья,И Черный Человек среди бурьяна,Плющ на стене, шаги, и тень Богдана.Бессоница, и облако забвенья,Скитание среди лесных туманов,Огней болотных призрак золотистый,Корявых пней, ветвей нагроможденье,И дальше — только листья, листья, листья…И крик в лесу…Все эти впечатленьяПронзили мозг и высушили телоИ нервы накалили до пределаИ, словно раскаленное железо,Ворвались в грудь… И теплой крови алостьЗасохла на губах…Ему казалось,Что он стоит пустой и бестелесный,Как тонкая лесная паутинка,С которой ветер игры затевает;Над ней смеется каждая травинка,Но только первый луч луна роняет,И вспыхивает лес в пожаре лунном,Как эти нити полночь превращаетВ волшебные, сверкающие струны!Таким он был, когда, укрывшись в тени,Застыл, как по велению колдуньи…Его зрачки следили за виденьем,Рвались навстречу маленькой плясунье,Навстречу той, что всех стройней казалась,Она по знаку ведьмы колыхалась,Как колокольчик под лесное пенье…Ты — звезда среди дали туманной,Что блестит над лесами одна.В хороводе зовут тебя Анной,Почему ж ты, плясунья, грустна?Разве шопот ветвей ты не слышишь?Иль не радует шелест берез?Разве запахом трав ты не дышишь,Что твой смех не звучит среди рос?Видишь — удочку солнца на нивыОпустил голубой небосвод.Словно гибкая веточка ивы,Ты вступаешь легко в хоровод.Глупый дятел бросает занятье,Забывает о пряже паук,Когда вдруг подбираешь ты платьеЧуть заметным движением рук.Обнял Андрея покой шелковистый,Грудь его светом наполнил до края.Замер Андрей от нахлынувших мыслей —Что это: сон или правда живая?Он посмотрел на деревья и листья,Ближе, всем телом к кусту припадая,Снова застыл.Не дыша, как безумный,Он на шипы опирался рукамиИ одного лишь боялся, что шумноСердце стучит…Одуванчик пушистый,Поднятый ветром с зеленой поляны,Сел на губах.И не мог он от АнныГлаз оторвать. А она все качалась…Вот она — близко! Так близко…Казалось,Мог бы Андрей дотянуться рукоюЗа васильками, вплетенными в пряди,Если б хотел…Или просто погладитьТонкое кружево платья. Но толькоОн не хотел.Золотая кукушка,Крыльев косых обнажив перепонки,Щек его с шумом коснулась и сноваСкрылась в листве.Он стоял околдован,Не шевелясь. Все следил он за тонкойТалией Анны — не мог надивиться,Как она может ни разу не сбиться,Плавно скользя по поляне зеленой!Словно танцует она — не танцуя!О, как сверкает опал на мизинце!Как в полусне, оторвать он не можетГлаз от прекрасных сандалий!Вдруг с крикомПрянул с земли он. Холодная жабаСкользкое тело к ладони прижала,Прыгнула быстро на плечи, на шеюИ наконец присосалась к АндреюПлотно…Кусты шелестят, сердце бьется,Под отвратительной зеленью вьетсяБедный Андрей…Чей-то взгляд и дыханье…Ведьма.Зубов золотое сверканье,Треск черных сучьев, глухое ворчанье…Прыгнул Андрей, повернулся на пяткахИ побежал прямо в лес…Там, где лес изогнулся зеленый,Где кончаются топи и рвы,Начинается хвойная зонаИ не видно пернатой листвы.Между рыжих стволов изобилья,В синеватой прохладной тени,Вьются бабочек ржавые крылья,Словно тусклых пожаров огни.Только свечи шишек зеленых,Только в небо стремящийся стволС отливающей золотом кроной,Только вереск, что некогда цвел,Только мох да грибы над корнямиИногда говорят нам о том,Что не мертвое царство пред нами,А природы торжественный дом.Медленно, запах сосновый вдыхая,Плелся Андрей.Сердце билось рознее,Ведьма уже не пугала Андрея.Он наблюдал, как к вершинам взлетаютРыжие белки.Если когда-тоОн одиночества груз непосильныйТяжко таскал за собою, то нынеЧувствовал он, как блаженно в пустынеМолча бродить — сердце бьется так тихо,Сладостным пламенем плечи объяты,Все остальное забыто…В молчаньеНовое чувство он пил, как дыханье,Чувство, что было простором и силой,Далью и болью.И в сердце щемилаСладкая одурь воспоминанья.Остановился.Пальцем потрогалРану сосны, где волокна живыеТесно сплелись… И подумал впервые,Что не найдет он обратно дорогу.Он заблудился!Виденьем туманнымЛица товарищей встали рядами…И, словно облачко, перед глазамиВновь проплыла светлоокая Анна…Так шел он дальше.Он спрашивал ели,Спрашивал тучи — куда же умчалисьОчи, что грустно и кротко глядели,Руки, что нежно к цветам прикасались?Где лепестками обвитое тело,Плечи, покрытые белизною?Но безупречной гордясь синевою,Небо ему отвечать не хотело.Вдруг зашуршала сонная хвоя,Словно в могиле хрустнули кости…Воздух натянутой дрогнул струною…Сосны встречали нового гостя.Это Богдан…Он идет все быстрее.Остановился. Глядит на Андрея…
БОГДАН: Я наблюдаю за тобой уже пять минут. Вид у тебя, как у сумасшедшего или влюбленного. Я не сразу подошел к тебе, я долго колебался. Но я решил узнать причины твоего скандального поступка утром у школы.
АНДРЕЙ: Ты употребляешь слишком умные слова и напрасно морочишь мне голову.
БОГДАН: Раз я уже пересилил себя и первый произнес слово, ты не напугаешь меня надутыми щеками, Мерзавец! На таких, как ты — пальцем указывают! Из тебя вышла наружу дрянь, как из лягушки, если ее проколоть. Но верил ли ты сам в свою дырявую истину? Неужели это сладкое кваканье было голосом твоего сердца? Что обещали тебе за срыв борьбы?
АНДРЕЙ: А что обещали тебе за то, что выслеживаешь меня? Из-за деревьев вылез, сыщик… Возвращайся к деревьям!
БОГДАН: Оставь свои «деревянные» шутки! Просто удивительно — откуда в тебе столько наглости? Гуляешь по лесу, как ни в чем не бывало, вздыхаешь по белкам, когда я не могу найти себе места. Послушай, поговорим откровенно… Меня мучит, как застрявшая заноза, одна мысль. Боюсь, что и я отчасти виноват. Кажется, я совершил ошибку. Не так уж часто нашим ребятам удается вдыхать полевой ветер. Какое купанье знают они, кроме канав и ям? Перед ними маячили зеленые просторы, а я их уговаривал плюнуть на солнечную погоду и итти драться. Нам не привыкать ходить с окровавленными носами, никто бы не отказался, если бы это понадобилось завтра. Но прогулка есть прогулка, и сегодня праздник. Значит получилось так: я, глядя на себя, проглядел пятьдесят живых существ, для которых по-иному сложилась картина мира. Я слишком выдвинулся вперед и просчитался. Только не воображай, что это снимает с тебя вину. Андрей! Скажи, может быть, это моя ошибка тебя так взволновала?
АНДРЕЙ: Твои ошибки и прошлогодний снег для меня одно и то же. Если хочешь, возьми перочинный нож и вырежи на сосновой коре список своих ошибок! (Хочет уйти.)
БОГДАН: Постой… Еще два слова. Андрей, мы были друзьями. Лучшие минуты моей жизни связаны с тобой. Сегодня мы враги. Ты хотел этого. Почему я разговариваю с тобой? Почему не плюю тебе в лицо? Неужели сила воспоминаний больше, чем сила правды? Но ты попрал и воспоминания и правое дело. И это конец. Ты запачкал себя и нашу дружбу. У тебя в эту минуту глаза самоубийцы… Андрей! Будь прежним Андреем, вернись к нам… или… или… тебе останется только… покончить с собой в этом лесу.