Пламя гнева
Шрифт:
— Объясни мне, что это значит? — Эдвард разломил принесённый малайцем хлеб.
— Нет! Нет! — Кадат упала ему в ноги.
— Хорошо, я сделаю пробу.
Эдвард отломил кусочек хлеба и дал его Минтье.
Прошёл день, другой — кошка была здорова.
— Ты напрасно напугала всех, старая, — сказал он Кадат.
— Подожди ещё, туван! — умоляла метиска.
Прошло ещё два дня, — Минтье сделалась грустна.
Она перестала есть, забилась в угол.
Весь дом ходил за кошкой, как за опасно заболевшей дочерью. Но Минтье не поднимала головы со сложенных лапок.
День
Старуха-метиска ходила бледная, с расширенными глазами. Страдания Минтье словно напомнили ей о чём-то.
Наконец Минтье издохла в страшных мучениях.
— Вот так он погиб! — зарыдала метиска.
— Кто, Кадат? Кто?
— Он, он, мой туван! — Кадат ломала руки.
— Ты мне всё расскажешь, Кадат, — сказал Эдвард.
Он ушёл к метиске и просидел с нею в её пристройке до темноты.
Он был бледен, когда поздно вечером шёл обратно домой через сад.
В стеблях листьев водяной пальмы есть жёсткие, точно металлические, очень тонкие волоконца. Стебель крошат на куски, и искрошенные волоконца загибаются тоненькими опасными крючками. Крючочки подмешивают в рис или запекают в лепёшку; человек съедает, ничего не замечая: ни вкуса, ни запаха. Два дня он остаётся здоров, на, третий-четвёртый — начинается лёгкая резь в кишечнике. Это загнутые в крючки волокна впиваются в стенки кишок. Боль всё усиливается, кишки начинают кровоточить.
Какие бы ни глотал человек лекарства, — ему становится только хуже; отравленный умирает нескорой, мучительной смертью.
Ван-Гейм, чиновник прямой и совестливый, хотел жаловаться на раджу. У него лежала готовая к отсылке бумага. Он не успел отправить верхового в Серанг, [37] — его вызвали на объезд горного участка Паранг-Кудьянг. В Паранг-Кудьянге ассистента-резидента встретил раджа и зазвал его на обед к своему зятю.
После обеда Ван-Гейм не почувствовал никакой боли, но на третий день у него началось жжение в кишечнике.
37
Серанг — главный город резидентства Бантам, в семидесяти пяти километрах к западу от Джакарты.
Через три недели Ван-Гейм скончался в страшных мучениях. Старая Кадат ходила за ним до последнего часа.
Раджа Адхипатти, регент Лебака, боролся за свои права, за власть над населением, за милость голландских властей, за возможность привольно жить с семьёй и домочадцами на лебакской земле. Раджа не выбирал средств.
«То же самое ты приготовил и нам, Адхипатти!» — с дрожью подумал Эдвард.
Он прошёл к Эвердине.
— Эвердина, — сказал Эдвард, — моего предшественника отравили.
Лицо Эвердины от страха сделалось пепельным.
— Надо уезжать отсюда, Эдвард!
— А мои крестьяне, Эвердина? Я ещё не получил ответа от резидента.
Глава двадцать первая
Поединок огня и медузы
Крытая европейская коляска остановилась у дома.
Грузный мужчина вылез из коляски; став на подножку,
он спустил ногу и несколько раз попробовал ею землю, словно не решался ступить сразу.Это был Брест-ван-Кемпен, резидент всего Бантама. [38]
38
Бантам — область в западной части Явы.
Провинция Лебак была для резидента, как коварный яванский вулкан: много лет мирно курится на горизонте, все давно привыкли к этому и не боятся извержения. И вдруг — столбы огня и тучи пепла.
Письмо ассистента Деккера из Лебака было первым облачком пара. Резидент выехал в Рангкас-Бетунг, чтобы с глазу на глаз поговорить с ассистентом.
«Этот сумасбродный Деккер!»… — с досадой думал резидент в дороге.
«Сумасбродный» Деккер уже бежал к нему от дома, худой, светловолосый, растрёпанный.
— Господин резидент!.. Очень рад, господин резидент!..
— Очень рад, — бесцветным голосом произнёс резидент. — Какая жара!
Резидент с неодобрением посмотрел на полуразвалившийся дом, на бедную веранду, на заросший сад.
Они прошли в кабинет.
— Я хотел лично переговорить с вами, менгер Деккер…
— Ваш слуга, господин резидент!
Брест-ван-Кемпен сел и расплылся в кресле, как беспозвоночное животное.
— В ответ на ваше отношение от двадцать четвёртого февраля…
— Прошу извинения, господин резидент!.. — Эдвард не мог усидеть в кресле. — В моём отношении была изложена только десятая доля тех преступлений, которые…
Но резидент не слушал.
— В ответ на ваше отношение от двадцать четвёртого февраля, — недовольно дотянул резидент, — хочу поставить вам на вид, менгер Деккер, что обвинения ваши преждевременны…
— Преждевременны? — подскочил Деккер. — Преждевременны, после десятков лет самого подлого угнетения?.. После неслыханных преступлений, совершаемых на глазах у всех, на ваших глазах, господин резидент?!
Лицо резидента, водянистое и расплывчатое, как тело медузы в воде, не изменилось.
— … что ваши обвинения несколько преждевременны и что вам следует взять их обратно! — наконец договорил он свою фразу.
— Обратно? Никогда! — сказал Эдвард. — Я не стал бы ставить на карту семнадцать лет — семнадцать трудных лет службы в колониях, если бы не был уверен в правоте моих обвинений… И я ещё не всё вам написал, господин резидент! У меня в руках есть прямые доказательства того, что мой предшественник, Ван-Гейм, погиб не своей смертью. Его отравили!
— Доказательства? — быстро спросил резидент. — Какие?
— Показания Кадат, старой служанки Ван-Гейма. Раджа отравил моего предшественника, когда он обедал у него в Паранг-Кудьянге. Кадат ухаживала за Ван-Геймом до последнего часа, она знает все обстоятельства его гибели.
— Эта служанка Кадат, — осторожно спросил резидент, — белая?
— Метиска, — объяснил Эдвард. — Дочь голландца и яванки.
— А, вот как! — Брест-ван-Кемпен, успокоенный, откинулся в кресле. — Разве можно, менгер Деккер, давать веру показаниям лиц туземной крови?