Пирог с корицей
Шрифт:
Так Ярмилка и торговала: смотрела на узоры подходящих людей, «угадывала» где болит и, предлагая состав, старалась незаметно выдернуть черную палочку из узора. И если народ подходил слегка заинтересованным, то уходили почти все счастливыми, с ушедшей или сильно облегченной болью. Ярмилка тоже была счастлива. Столько новых людей, столько возможностей просто поговорить, узнать что-то новое и услышать добрые слова!
К вечеру мешки значительно опустели. Мать была очень довольна. Так же она заметила, что люди с большей охотой тянутся к улыбчивой младшенькой, чем к угрюмой Марии, да и продает ее рыже-золотая в разы больше, чем сестра.
«Да, это я верно поступила, что взяла Ярмилку на ярмарку. Вон какая бойкая торговля идет у нее целый день. А ей хоть бы хны. Даже не умаялась за целый день на ногах… Видно,
Вспомнилось, как заболела жена главы их края, как искал он целителей и знахарей по всем городкам и деревенькам своей области. Нашли и её, травницу. Привезли тогда её, молодую вдову, с двумя малюсенькими дочками во дворец. Выделили целых две комнаты, кормили, поили, за детками помогали приглядывать. Отвары её умирающей сильно не помогли, а вот тонкий стан и уверенный взгляд приглянулись еще нестарому губернатору. Долго сопротивляться его настойчивости и подаркам травница не смогла и вскоре уже ночевала в его спальни. День, когда она узнала, что носит под сердцем дитя страсти, совпал с днем смерти жены губернатора. Боясь его гнева и страшась за будущее еще не рожденного ребенка, она быстренько собрала старших дочек и, пользуясь общим трауром и неразберихой, покинула дворец. В начале думала, что губернатор после положенного траура найдет её, вернет во дворец, а там кто знает, может и замуж позовет. Но шли дни, месяцы, а весточек от возлюбленного не было. В один день она проснулась и поняла, что все сбережения потрачены, дорогие подарки — распроданы и, чтобы выжить, придется снова заниматься привычной работой. А вот рожденная дочка внешне оказалась точной копией своего отца, губернатора, что приносило женщине невыносимую боль и тоску. Так малышка стала для неё вечным напоминанием её наивности и глупой влюбленности…
С последним лучом солнца ярмарка закрылась. Обычно торговали один день, но те, кто не успел распродаться оставались и на второй, хотя бы до обеда. Мать Ярмилки решила поступить так же. У неё еще оставалась треть запасов, а возвращаться с товаром домой не хотелось. Договорившись с дядькой Михеем и взяв с него слово, что присмотрит за мешками, она кликнула дочерей и отправилась в ближайший постоялый двор.
Ярмилка смотрела во все глаза: они вышли с базарной площади и пошли по улочке, выложенной камнем, и дома вокруг были каменные, а не деревянные, как в деревне. Постоялый двор был добротным трехэтажным зданием, с таверной на первом этаже и комнатами на верхних, а еще была огромная конюшня. Ярмилка так отчаянно крутила головой, что совсем не заметила, как платок съехал с головы на плечи, обнажая золотистую головку. Так они и вошли в таверну. Мать села за стол и, не глядя на дочерей, погрузилась в изучение меню. В отличии от многих деревенских она хоть и медленно, но умела читать, чем чрезвычайно гордилась.
— Что желаете, госпожа? — перед Ярмилкой возникла юная подавальщица.
Ярмилка ответила улыбкой приветливой девушке и заозиралась по сторонам. О какой такой госпоже идет речь? Неужели сейчас она увидит настоящую высокородную? Но девушка продолжала упрямо смотреть на Ярмилку. Та совершенно растерялась. Она хотела обратиться к матери, но боялась отвлечь её, к счастью, на помощь пришла сестра.
— Где вы здесь видите госпожу? — угрюмо буркнула она, — это моя мать, — кивнула она на травницу, — а это, моя младшая сестра.
— Но как же так, — залепетала девушка, — её волосы… и глаза светлые…
— Ты ошиблась, милочка, — вмешалась в разговор мать семейства, — я обычная травница, а это мои дочери. Принеси нам две похлебки и три куска хлеба.
— А гос… а девочка не будет есть? — уже практически заикаясь, спросила подавальщица.
— Ну почему не будет, с сестрой на двоих похлебает, или ты думаешь, что у меня денег куры не клюют?
Девушка ушла. Мать со злостью
посмотрела на Ярмилку.— Покройся, бесстыжая! Видишь, никому твои волосы покоя не дают!
Подавальщица вернулась с заказом и с хозяином.
— Я, это, — почесал он у себя за ухом, — полицейского вызвал, чтобы значит убедиться, что девочка не из благородных, и ее никто не украл, — он посмотрел на подавальщицу, и всем стало понятно, чья это была идея.
Травница вспыхнула, но спорить не стала. Кивнув дочерям, она принялась есть, всем своим видом изображая равнодушие к сложившийся ситуации, хотя сердце внутри трепетало, и мозг лихорадочно метался в поиске ответа, как объяснять сейчас полицейскому наличие у неё светловолосой дочери. Но к тому времени, когда пришел страж порядка, примерная «история» в голове женщины сложилась.
Появившийся полицейский выслушал немного бессвязную речь хозяина постоялого двора, окинул Ярмилку внимательным взглядом и обернулся в поисках объяснения к её матери.
— Уважаемый господин полицейский, мне бы хотелось поговорить с вами без моих дочерей! — попросила смиренно травница. Получив от него кивок-согласие, она отвела девочек в снятую комнату и велела сидеть тихо.
— Понимаете, — начала она, смущаясь, — я бедная травница, всю жизнь зарабатываю тем, что собираю и продаю лечебные составы. Одиннадцать лет назад, я овдовела, и с тех пор мне приходится возить товар на ярмарки самой. Остановившись на постой вот в таком же дворе, вечером я познакомилась в трактире за ужином с благородным господином, мы выпили эля, я быстро захмелела, плохо помню тот вечер, но проснувшись утром, поняла, что провела эту ночь вместе с ним. Конечно, мне было очень стыдно, но еще ужаснее, что через несколько месяцев я обнаружила, что беременна. Вот, — она закрыла лицо руками, — её золотые кудри вечное напоминание о мом грехе.
— Ну, что-то подобное я и предполагал, — хмыкнул полицейский, — но вы знаете законы нашей страны: все светловолосые и светлоглазые жители должны проходить регулярные обследования на выявление магического резерва и магического потенциала, так что завтра с утра отправитесь в Ратушу, где у девочки измерят уровень ее магии.
— Но у нас завтра базарный день! — попыталась возмутиться травница.
— Вы смеете мне перечить!? — страж поднял в удивлении бровь, — вы должны были привести ребенка еще в три года, но вместо этого прятали её от государства больше десяти лет! А если бы случился выплеск магической энергии? Если бы всю вашу деревню смело от открывшейся стихии!? Полицейский покраснел и сжал кулаки, глаза его сузились от гнева, и он начал тяжело дышать. Травница втянула голову в плечи. С такой стороны она никогда не думала о своей дочери и её возможностях, как мага.
— Что теперь будет? — еле слышно прошептала она.
— Сначала измерят её силу и определят направление, если оно будет выше среднего, то сразу заберут в академию магии, чтобы научить контролировать способности, а если меньше, то поставят на контроль, и ей будет необходимо каждый год появляться и проходить заново проверку. Но рано или поздно ей все равно придется ехать в академию. Маги обязаны отучиться там от года до десяти лет, в зависимости от уровня силы.
— Значит, если у неё мало силы, мы сможем завтра уехать домой? — с надеждой спросила травница.
— Даже не надейся женщина, у тебя не получится обмануть артефакт или подкупить служащих, — покачал головой полицейский.
— Да я и не собиралась, — попыталась оправдаться травница, но глядя в насмешливые глаза стража, засмущалась и покраснела.
— Иди к детям, и имей виду — вы под моим личным надзором, не советую шутить! А завтра к восьми часам утра чтобы была готова вместе с дочерью.
Травница кивнула и поспешила удалиться.
С тяжелым сердцем поднималась она по ступенькам в свою комнату. Будущее было туманным и неопределенным. Только сегодня она, казалось, осознала ценность своей дочери и даже прониклась к ней какой-то теплотой, впервые почувствовала что-то похожее на гордость за неё и вот — её Ярмилку собираются забрать. Открыв дверь, она увидела испуганных девочек. Мария что-то зло выговаривала своей сестре, а Ярмилка смотрела в темное окно пустым взглядом. Услышав мать, обе встрепенулись. Травница не знала, как рассказать дочери правду о ее рождении и об отце, и она начала разговор с привычного ворчания: