Пир попрошаек
Шрифт:
В облатке содержалось еще пять листов плотной бумаги, исписанных с обеих сторон. Почерк Грантайре – торопливый и довольно неряшливый – требовал к себе привыкания, впрочем, Лайам видывал почерки и похуже. Затаив дыхание, он начал читать.
«Любезный Рэнфорд, – гласили первые строки письма, – простите, пожалуйста, что я уехала, не дожидаясь, пока вы очнетесь. Оставаться долее в Саузварке было небезопасно, а вы уверенно шли на поправку. Я сделала все необходимое, нога срастается правильно, а камень не успел причинить вам существенного вреда…»
Далее – на протяжении трех страниц – волшебница делала попытки докопаться, что происходило с Эйрином Присцианом на деле, а копала она основательно.
Камень сделался проклятием Эйрина. Да, он наделил бессмертием своего созидателя, но теперь тому приходилось отнимать духовную энергию у кого-то, чтобы вести активную жизнь. Кристалл выпивал силу мага. Чем ближе он находился, тем пагубнее становилось воздействие. В тексте письма замелькали математические формулы, но Лайам их попросту пропускал.
Существовала определенная точка расположения камня, когда его воздействие прекращалось, но при этом и сам творец лишался последних сил. Дорстений Присциан, заживо уложив своего брата в гроб, по случайности разместил камень именно так. Ему и в голову не приходило, что он обрекает несчастного на вечное заточение в каменном саркофаге. Судя по дневниковым записям, Дорстений был совершенно уверен, что Эйрин вскоре умрет. О чем думал недвижно лежащий маг в течение долгих столетий, можно было только догадываться, и Грантайре таки пустилась в догадки, но Лайам не стал их читать.
«Делать мне больше нечего!» – хмуро подумал он, возводя глаза к потолку.
Когда камень с могильной плиты убрали, Эйрин почувствовал себя посвободней, но силу он стал набирать только после совершенного в склепе убийства. Окхэм признался, что рассек нищему глотку прямо над саркофагом, но Грантайре считала, что это не важно. «Главное, – писала она, – чтобы убийство произошло в объеме пещеры». По-видимому, саркофаг был спроектирован самим Эйрином вскоре после того, как он сотворил камень. В дальней стенке погребального сооружения имелся потайной ход. На Грантайре эта предусмотрительность произвела неизгладимое впечатление. «Поразительная изощренность ума!» – не раз восклицала она. Видимо, Эйрин хотел застраховаться от любых неожиданностей, но можно ли утверждать, что это ему удалось?
«Остальное, – писала волшебница, – уже вам известно. Последовала череда новых убийств.
Второй нищий, двое детишек, возвращавшихся с маскарада, еще трое нищих – и все для того, чтобы как-то поддерживать телесную активность несчастного мага. Чужая жизнь придавала ему энергии на день-другой, но, по-видимому, для того, чтобы вернуть магические способности, Эйрину требовалось гораздо большее количество жизней…»
Грантайре извела всю третью страницу на то, чтобы объяснить причину «окончательной гибели» Эйрина, но так и не сумела этого сделать. Камень, коснувшийся Эйрина, мог, конечно, выпить весь его дух, но почему приключился взрыв, от которого в склепе пострадали только Эйрин и Лайам, Грантайре не могла разобраться. Однако на этот счет у Лайама имелось свое мнение.
– Если одна жизнь светится как пламя свечи, – стал самодовольно втолковывать он Фануилу, – то несколько жизней, три там или четыре, дадут гораздо больше огня, понимаешь?
Ему представилось голубое сияние, подвластное матушке Джеф.
Дракончик склонил голову набок.
«Вряд ли. Пламя – всего лишь символ».
Лайам отмахнулся от скептического замечания своего фамильяра, поскольку догадка
прекрасно все разъясняла. Дух Эйрина и дух, накопленный в камне, соединились, что и породило взрыв.– Не спорь со мной, – заявил он, усмехаясь. – Больным не перечат!
«Не такой уж ты и больной».
– Больной-больной, – возразил Лайам. – Не сомневайся.
Фануил демонстративно отвернулся, предоставляя хозяину разбираться с письмом в одиночку.
Впрочем, четвертую страницу Лайам одолел без большого труда. Там в сжатой форме и в довольно общих словах описывались события последних пяти дней. Грантайре еще дважды упомянула о пропавших подростках, явно чего-то недоговаривая, черкнула пару строк о том, что лорд Окхэм «признался во всем», но в чем это «во всем», уточнить не удосужилась. Она вообще не считала нужным ничего уточнять.
«Леди Окхэм тяжело все восприняла», «барон Квэтвел уехал домой», «госпожа Присциан – само спокойствие и сама добродетель…»
Лайам начинал злиться. Письмо несло в себе гораздо больше вопросов, чем ответов. Квэтвел уехал, а как же дуэль? Что с Ульдериком и с графиней Пинеллой? И т.д. и т.п. К тому же его расстраивал сам тон письма. Безразлично-приветливый – так пишут шапочному знакомому или дальнему родственнику. Признаться, он втайне рассчитывал на большую задушевность. Ведь был же момент, когда они с ней едва не поцеловались. А Грантайре словно бы совсем позабыла о том. Или неромантические детали ухода за больным человеком отвращают женщину от романтического чувства к нему?
Точно так же, подумалось Лайаму, составляют и какие-нибудь прошения. Высасывают из пальца объемистое обоснование, подкрепляют его кучей маловразумительных фраз и… Что «и» Лайам додумать не успел. В дверь всунулся Геллус и объявил, что пришел эдил.
– Так, – широко улыбаясь, сказал Кессиас и тяжело опустился на стул, стоявший возле кровати. – Что-то, Ренфорд, вы разленились! Полеживаете себе в постельке уже которые сутки, а все из-за чего? Из-за простенького ушиба?
– А когда еще мне представится случай так отдохнуть? И потом, если бы я знал, что перелом ноги на целых пять дней лишит меня вашего общества, я давно бы ее сломал!
Эдил хохотнул, но сразу же стал серьезен.
– Признаться, Ренфорд, я рад, что с вами сейчас все нормально. Еще как рад! Все могло закончиться гораздо печальней.
Лайам не стал говорить, что кое-кто крепок задним умом. Он потряс письмом.
– Грантайре пишет, что Окхэм во всем признался.
Эдил расцвел.
– Истинная правда! Только слово «признался» тут не подходит. Он покаялся, он расписал нам все свои преступления в красках – и его уже повезли в Дипенмур. Впрочем, раскаяние ему вряд ли поможет. Герцог строг, и беднягу, скорее всего, повесят, ведь за ним, кроме кражи, числится еще кое-что.
Странно, но это известие вовсе не порадовало Лайама. Он с удивлением понял, что судьба Окхэма ему не безразлична.
– Камень разрушен, – продолжал эдил. – Но мне кажется, что это даже и к лучшему.
– Разрушен?Грантайре ничего о том не сообщила.
– Камень взорвался сам и разметал Эйрина в пыль. Можете считать тот момент своим вторым рождением, Ренфорд. Вас почти не задело, а от мага клочка не осталось. Но госпожа Присциан держится молодцом. Она славная женщина… не то что другие, – заметил эдил, понижая голос до шепота. – Как, например, леди Окхэм. Лорд мне напоследок шепнул, что ей все было известно. Похоже, всю эту кашу она-то и заварила. Хорошо, что ей вздумалось самой отправиться в Дипенмур, иначе мне пришлось бы приставить к ней часового. Боюсь, после того, как лорда повесят, его супружницу где-нибудь заточат. В какой-нибудь высоченной башне.