Пианисты
Шрифт:
Тем временем Олег схватил Кочмарского за лацканы пиджачка и приподнял над землей. Побагровевший пан коленом ударил Олега под дых. Даже не переменившись в лице, Олег отодвинул от себя поляка и, как следует размахнувшись, врезал ему кулаком в глаз. Тот отлетел метра на три, ударился спиной о батарею и взвыл от боли.
Всем стало страшно: было известно, что у Кшиштофа отец – высокопоставленный госчиновник, и это обещало большие неприятности. Ситуация для школы представлялась из ряда вон
На некоторое время Кшиштоф притих. Только свирепо сверкал подбитым глазом, обрамленным синевой. Были долгие разбирательства. Педагогический коллектив расценил поведение Олега как неприемлемое. Учительница литературы поставила вопрос о его отчислении. Он ее давно раздражал своими неуместными вопросами на уроках: то про «Мастера и Маргариту», которая тогда только вышла отдельным изданием, то про запрет стихов Есенина в двадцатые годы. Драка только укрепила ее в убеждении, что Олег так и будет оставаться для всех неудобным и слишком независимым. Этого она никак допустить не могла.
Но вмешались Якубовы-родители, и им удалось повлиять на ситуацию. Конечно, это была прежде всего заслуга матери: она использовала свой абсолютный авторитет, свою роль представителя власти, от слова которого зависели самые разные дела в школе. Хотя сына она тоже наказала – лишила летней поездки на море. Многие тогда расценили вмешательство родителей как акт справедливой защиты всеобщего любимца. Защитник справедливости был справедливо защищен.
Правая рука у Олега после драки болела. Он не мог играть в полную силу. И если с гаммами и мелодиями он еще справлялся, то арпеджио давались уже не так просто, а аккорды и вовсе смазывались, становились невнятными, куцыми.
Наверное, тогда ему показалось, что если научиться наносить удары противнику не только руками, но прежде всего ногами, то как раз кунг-фу – то, что нужно. Этот вид спорта в то время еще не был популярен, как хоккей или футбол, но отдельные секции появлялись. Поэтому, когда за Олегом по вечерам заезжала «Волга» и забирала на очередную тренировку в диковинной для многих секции, никто даже не удивлялся.
Олег занимался там около года. У него изменилась походка, появилась особая пластика – пластика перетекания из одной боевой стойки в другую. Много позже Андрею стало понятно, почему Олег бросил занятия – ему не давалась философская сторона этого дела: очистка разума, самоконтроль, аскеза, незаметность. Последнее было неосуществимым. Быть незаметным он
не мог по своей природе, а природа в нем проявляла себя громко.В последние годы я пытался определить, с каких пор мы почувствовали необходимость друг в друге. Безусловно, мне он был нужнее, чем я ему. Может, это началось с того отчетного концерта в шестом классе, когда он заглянул в зал, где я разыгрывался перед выступлением, и на правах старшего товарища показал, как его преподаватель учил в прошлом году исполнять этот же этюд Листа? Энергия и свобода, с которой он обрушился на клавиши, меня поразили. Должен признать, мне этой свободы и силы не хватало. А может, я вообще никогда так не смогу? Мой учитель и я сам как будто вкладывали другой смысл в эту музыку. Уж точно она была не про юношескую страсть и порывы, которые показал Олег.
И еще кое-что меня тогда поразило. До сих пор я видел Олега издалека, а теперь, вблизи, оказалось, что внешне он напоминает Иванушку из детской киносказки: простоватый нос картошкой, прилипшая ко лбу пышная кудря. Но это его не портило и лишь составляло гармонию правильного и неправильного, к которой только и тянутся люди.
Андрей в тот раз разволновался не на шутку. Мастер-класс друга непосредственно перед выступлением мог сбить его с толку. Все знают: нельзя давать мозгу вмешиваться в память пальцев. То, что давно продумано, отработано, отрепетировано тысячу раз, было уже не в голове, а в руках. И важно это донести до сцены, удержать до последнего аккорда, до того момента, когда, ощущая такую сладкую опустошенность и усталость, можно откинуться от инструмента и сказать самому себе: «Сделано!»
Мысли о том, что этот этюд можно играть по-другому, застряли у меня глубоко внутри. Я спрятал их от себя самого подальше и постарался сосредоточиться на выходе на сцену. Слава богу, я справился и был даже почти всем доволен, если не считать пары-тройки мест, не совсем получившихся из-за особенностей звучания школьного рояля на сцене. С того дня я стал замечать за собой ранее не свойственное: я безошибочно определял присутствие Олега где-то рядом, мог сразу понять, в школе он сегодня или нет, заболел или просто прогуливает. Как будто внутри появился особенно чувствительный радар, сканировавший пространство вокруг и ловивший невидимые волны от нужного объекта. Только позже мне стало известно, что Олег чувствовал мое присутствие почти так же – то есть излучающий волны объект имел свой собственный улавливатель.
Конец ознакомительного фрагмента.