Петровские дни
Шрифт:
"Да, наверное… Непременно!.. Сейчас!.."
И вместе с тем, тихо шагая по комнате, он чувствовал, что не имеет силы выйти за дверь и подставить свою голову под топор. Да. Это была ведь действительно нравственная казнь! Веря словам цыгана, уже как бы веря, что Земфира способна на такое дело, он будто всё-таки на что-то надеялся. Ему всё-таки не хотелось верить.
"Да, хочется, чтобы не верилось!" — повторял он про себя.
И вдруг, сломив в себе нерешительность, он вышел в спальню и, притворив гулко дверь за собой, тотчас же припал глазом к просверленной стене…
И он увидел два луча, синих, сверкающих,
Земфира быстро поднялась, отстёгивая ворот платья, потом рванула, спеша, что-то оторвала… Что-то мелькнуло в её пальцах… Она остановилась на мгновение и прислушалась, приглядываясь к двери…
Князь так сильно дышал, почти задыхаясь, что испугался, не услышит ли она это дыхание и остановится. А уж стук сердца, наверно, слышен в той комнате. Сердце стало будто большущее, захватило всю грудь и отбивало молотом…
Но, остановившись и замерев на месте на мгновение, Земфира протянула руку к питью. В пальцах её была белая бумажка… Ещё через мгновение она отошла от столика и села в то же кресло, в той же позе.
И опять показалось князю, что два сверкающих луча направлены на него и освещают комнату сильнее свечей… Взор злодейки действительно горел и вспыхивал. И произошло странное, быть может, даже редкое явление… Князь выпрямился, перестав глядеть в щель, и сразу стал спокоен. Вопрос был решён… Сомнения не было никакого. И поэтому всё казалось уже совершенно просто, ясно и будто даже именно так, как и быть следует…
Войдя в кабинет, князь Александр Алексеевич был совершенно спокоен, холодно спокоен, и только… Только горло сдавило и слёзы будто просятся на глаза. Ведь он вмиг похоронил единственную в жизни долгую и глубокую привязанность. Князь чувствовал, однако, что его спокойствие ужасное, смертельное…
Впервые случилось нечто, впервые в жизни… А что случилось, он даже незнает как назвать. "Разочарование?"
Да. Всё, что было, оказывается, не было. Как же так? Сразу трудно и разобраться. Сколько лет он был глубоко убеждён в известном сочетании обстоятельств, делавших его довольным… Многое дорогое, близкое стало постепенно менее дорогим… Правда. Но она всё-таки была дорога и близка сердцу… Всё-таки "было"! И вдруг оказывается, что этого и вовсе не было… Он верил в химеру. "Злюка", его любящая, к нему привязанная всем сердцем, оказывается не злюкой, а преступной женщиной, злодейкой, способной не только обманывать его и иметь любовника, но способной и на смертоубийство, на отравление.
Пока князь, вернувшись в комнату, бродил, а не ходил по ней, Земфира, забившись в угол у окна, сидела, как на угольях, ждала и в то же время начала холодеть от ужаса. Ей чудилось, что в спальню уходил один князь Александр Алексеевич, а вернулся другой, какого она никогда ещё не видала. Горделивый и бледный, со сверкающим взглядом.
"Неужели он догадался? Или он видел? Но как видел? А если он перехитрил?.. Какой вздор!"
Князь вдруг сел на кресло и произнёс глухо:
— Земфира. У меня к тебе просьба.
— Ну. Что же?..
Князь показал на своё питьё и молчал.
— Говорите. Что вам? — уже неровным голосом произнесла Земфира.
— Выпей.
И в комнате наступило гробовое молчанье. Длилось оно долго.
Князь не смотрел на женщину, а, понурясь, глядел себе
на руки без смысла. Земфира сидела мертвенно-бледная, не шелохнувшись, тяжело переводила дыхание, но тоже не глядела на князя, воображая, что он смотрит на неё, и чувствуя, что она этого взгляда не выдержит… Не от раскаяния или совести… а от злобы, душившей её… Встретив этот взгляд судии — она крикнет то, что у неё на уме."Ты судья?! Нет. Ты бездушный себялюбец… Ты всё взял! А что ты дал?"
Придя несколько в себя, князь взглянул искоса на женщину и увидел, что она снежно-бела, несмотря на свою смуглоту.
— Что же? Ничего не скажешь? — тихо проговорил он, наконец, почти прошептал через всю комнату.
— Ничего! — отчаянно выкрикнула Земфира, заложив руки над головой.
— Оправдаться не можешь?
— Не хочу! Поделом! Умей! А дура — то и пропадай. Ничего. Ничего не сумела. И пропадай.
— Говори. Любила ли ты меня?.. Прежде?..
— Никогда! Вот никогда-то…
И женщина как-то затряслась и начала вдруг хохотать диким, судорожным смехом. Смехом сумасшедших и бредящих.
— Оставь меня. Выйди, — глухо, чуть слышно, произнёс князь. — Завтра утром получишь свои пятьдесят тысяч, и немедленно уезжай… И… И будь проклята!
— Не буду! — расхохоталась Земфира.
И она поднялась с места и, пошатываясь, пошла к дверям.
— Сатана! — воскликнул князь.
— Да. Осатанела с вами. В мучительстве с отвратительной, мерзкой старой гадиной! — прошипела она и вышла.
XXXVI
На другой день князь будто переломил себя — был другой человек, бодрый, весёлый, довольный… с грустным взглядом тусклых глаз.
Весь день прошёл деятельно. Он будто старался занять себя, чтобы не думать, не вспоминать.
Земфира получила пятьдесят тысяч. Давно обещанные, как бы поэтому данные поневоле… И ни гроша более. Ввечеру она уже выехала из дому навсегда… Зато цыган был освобождён из острога и взят в дом князя на службу. Он горячо клялся, что за такую доброту и за такую честь отплатит князю, заслужит…
Затем князь осмотрел свою домовую церковь и тотчас распорядился, чтобы она была вся отделана заново…
Выехав из дому, князь занялся "концами", как он называл разные свои дела… Несколько человек, спасённых им из нищеты, и в том числе вдова Леухина с детьми, ещё не были вполне пристроены и обеспечены. В суде у Романова было ещё три тяжбы у людей, которых он взял под своё покровительство, и надо было добиться их справедливого решения.
Вместе с тем князь заехал к лучшему ювелиру, выбрал на несколько тысяч бриллиантов и самоцветных камней и заказал свадебный подарок будущей племяннице.
И время за день — тяжёлый день — было убито…
XXXVII
В селе Петровском было большое оживление… Правнучка старухи Параскевы венчалась с вольноотпущенным дворовым человеком господина Орлова. Старуха позвала многих на свадьбу, от радости и счастия помолодела лет на двадцать и всё-таки была старая-престарая…
— Потому она, — шутили петровцы, — что и двадцать ей лет сбавь — и всё-таки столетняя будет!
Гостей набралось в доме Параскевы куча — и молодых, и старых. Но угощения хватало на всех. Старуха доказала, что у неё из-за огорода денежки водились.