Пэт из Серебряной рощи
Шрифт:
Тут с Пэт произошла ужасная вещь. Она резко повернулась к Джуди Плам, которая сидела прямо за ней, на краю передней скамьи.
– Джуди, дай платок, я буду плакать, – в панике прошептала она.
У Джуди волосы сразу поднялись дыбом. В отчаянной ситуации действовать следует отчаянно. Доставать из кармана на виду у всех огромный белоснежный платок было никак нельзя. К тому же на задних скамьях сидела семья Бинни. Джуди наклонилась вперед.
– Проронишь хоть слезинку, опозоришь Серебряную рощу, и в жизни больше не получишь на завтрак омлет.
Пэт совладала с собой. Возможно, ей помогла мысль о Серебряной роще, или
– Умница, золотко, – гордо прошептала Джуди.
Пэт заставила себя высидеть прием и ужин, но обнаружила, что не может проглотить ни кусочка цыпленка, ни ложки салата из лилий, который приготовила мама. В горле у нее все время стоял комок. А потом кто-то спросил у тети Хейзел:
– И каково быть Хейзел Мэдисон? Ты же понимаешь, что стала Хейзел Мэдисон?
Хейзел Гардинер больше не существовало. Это было слишком.
Глава VIII. Что случилось потом
А потом она уехала! Впервые в жизни Пэт поняла, что ей придется попрощаться с человеком, который не вернется. Но теперь она уже могла плакать, потому что плакали все, даже Джуди.
– Вместо того чтобы слезы лить, – обычно говорила Джуди, – лучше сядь и посмейся как следует.
Она не позволила Пэт слишком долго смотреть, как уезжает тетя Хейзел.
– Вслед смотреть – не к добру.
Пэт отвернулась. Потом она долго бродила по опустевшим комнатам. Все было перевернуто вверх дном, и Серебряная роща больше не казалась домом. Даже новые кружевные занавески были как чужие. Стол, всегда такой аккуратный, был в полном беспорядке, а стул тети Хейзел был небрежно отодвинут в сторону, как будто она только что встала. Карие глаза Пэт снова наполнились слезами.
– Пойдем, золотко, поможешь мне маленько, – позвала мудрая Джуди. – Мама пошла передохнуть, суета ее совсем вымотала. Винни объелась и мается с животом. За домом кроме нас с тобой некому приглядеть. Столовую мы так и оставим до утра, а гостиные и спальни надо прибрать. Бедный дом тоже устал.
Джуди сняла свои шелка и каблуки, оставила светский тон и надела старое удобное платье с грубыми башмаками. Пэт обрадовалась. Джуди снова стала домашней и дружелюбной.
– Давай расставим мебель по местам? – предложила Пэт. Ей казалось, что стоит вернуть на свое место буфет, старое кресло-качалку, убранное с глаз долой за потрепанный вид, вазы со старомодными стеблями пампасной травы, и все пойдет по-прежнему.
– Давай, золотко. И хватит слезы лить. Не схоронили твою тетку, а замуж выдали.
– Мне не хочется улыбаться, Джуди.
– И не говори! Наулыбались за день так, что за ушами болит. Но свадьба вышла что надо! У Джен Бинни никогда такой не будет, хоть у нее жених из города. Ужин был королевский, тут и говорить нечего. И церемония прошла чинно, как полагается.
– Если бы не ты, я бы заплакала и все испортила.
– Я тебя не виню. Я знавала одну невесту, которая разрыдалась прямо в церкви. Люди говорили, она пошла замуж не по своей воле и у нее на сердце был кто-то другой. Но это все равно лучше, чем засмеяться на собственной свадьбе, как Розелла Гардинер. Чего она смеется, никто не понял, а жених решил, что над ним. И с тех пор с ней не разговаривал. Так и молчал сорок лет. А все потому, что мелочей не бывает.
Пэт подумала, что рассмеяться на свадебной церемонии – это вовсе не мелочь, и радовалась, что свадьбу тети Хейзел ничего не испортило.
– Давай-ка выметем отсюда конфетти. Лучше бы, как в старину, посыпали молодых рисом. Ой, а на столе что творится! И новый серебряный кувшин помяли! Ну ладно. Хорошо хоть, у нас было не так, как на свадьбе твоей двоюродной бабки Маргарет с фермы у залива.
– А что там случилось, Джуди?
– Что случилось? Они решили пофасонить и постелили на стол скатерть с бахромой. А кузен жениха, старый Джим Милрой… (Его тогда звали
Бородатый Джим… Да, борода у него загляденье. Какой позор, что он ее сбрил, когда она вышла из моды.) О чем бишь я? Он вскочил из-за стола, но зацепился пуговицей за бахрому и свез всю скатерть вместе с посудой. Ну и суета поднялась! Я им тогда помогала на ферме. Мы с твоей тетей Френсис все прибирали. Как она плакала, себя винила. И тарелки дорогие побились, и ковер был испорчен… А на колени невесте выплеснулась полная чашка горячего чаю. Я тогда совсем девчонка была, мне – веселье. А людям с фермы каково? Беги, золотко, в свою комнату, переоденься и за работу. Дождь пойдет, пожалуй. Ветер дует, и темно, как под юбками у старой индианки.Очень приятно было расставлять вещи по местам. Когда они закончили, Серебряная роща снова стала домом. Уже стемнело, по окнам хлестал дождь.
– Пойдем на кухню. Я буду хлеб ставить, а ты поешь. За ужином ничего не ела, я видела. У меня на плите греется гороховый суп, и курятина еще осталась.
– Я не буду есть, раз тетя Хейзел уехала, – у Пэт снова задрожал голос.
– Ничего, золотко, сытое брюхо тоску разгонит. Глянь-ка, новые котята спят на коврике. А на улице тьма-тьмущая! Смотри, тут и твой Четверг пристроился – сам серенький, манишка беленькая. Никто его за весь день не приласкал.
Снаружи раздалось повелительное, громкое мяуканье. Мистер Том требовал, чтобы ему открыли дверь.
– Джуди, дай я его впущу, – сказала Пэт.
Ей очень нравилось пускать животных в дом. На мгновение она застыла на пороге с открытой дверью, на рубеже освещенной кухни и кромешной ночи. Дождь лил как из ведра. Ветер безжалостно набрасывался на деревья. Шалун заунывно подвывал в церковном амбаре, потому что Джо еще не вернулся со станции и пса некому было успокоить.
Пэт отвернулась, дрожа. Уют старой кухни составлял восхитительный контраст с грозой. Плита светилась тусклым красным светом. Четверг прилег рядом с ней и тут же свернулся в клубок. Пэт ела горячий гороховый суп и следила за зеркальным отражением кухни в окне. Отражение было жутковатым и таинственным, реальным и нереальным одновременно. Там, в окне, Джуди уверенно сажала хлеб в печку и при этом стояла под старым кленом у колодца.
Пэт любила смотреть, как Джуди печет хлеб, и слушать, как она бормочет сама с собой. Она всегда так делала, обминая тесто. Сегодня Джуди рассуждала о свадьбе.
– Сама разоделась, а под платьем что? Заплатка на заплатке. И что вырастет из этой Берты Холмс? Совсем нахалка! Пятнадцать лет, а уже строит глазки парням. Помню, как она вычудила на свадьбе у своей тетки. Наверное, была такая, как Пэт. Бросилась на пол и давай колотить ногами и реветь. Чего удивляться, что ее тогда выпороли. И сейчас бы не помешало. А Симон Гардинер? Разоделся, начищенный-намытый, что твоя кастрюля на Рождество. В прошлый раз я его видела, когда он перебрал лишку и боялся, что за ним гоняется стол. А я ему говорю: гляди, у стола четыре ноги, вот-вот тебя догонит. Он и давай реветь белугой. Умора, да и только! Ох, знали бы люди, что о них думают другие. Взять того же старика Тейлора. Я своими ушами слышала, как он зовет жену лапочкой, и это при том, что они женаты тридцать лет. Ну, лучше пусть «лапочка», а то Джордж Харви свою жену зовет старухой. Старый Элмер Дэвидсон как всегда опоздал, всю церемонию нарушил. Он и на Страшный суд опоздает. Мэри Джарвис возьми и заплачь, когда бумаги подписывали. Пели, конечно, не очень, что это за пение? Старухи с фермы, как всегда, сидели такие важные, такие надутые, как будто презирают и Гардинеров, и Мэдисонов, вот что я скажу. Странно, что они вообще явились на свадьбу. Ну ничего, на ужине у них спеси поубавилось. Они давненько не позволяли себе так поесть. А вот старая Мэйд Сэндс молодчина. Я ей сказала, что пока есть жизнь, есть и надежда, и уж она-то меня поняла!
Джуди тихонько засмеялась, продолжая месить хлеб. Потом стала серьезной.
– А вот кое-кто в последний раз побывал на свадьбе. Больше уж не доведется. На Кейт Маккензи печать.
– Какая печать, Джуди? – сонно спросила Пэт.
– А я и забыла, что у маленьких заек длинные ушки. Печать смерти, золотко. Но так и надо. Рождение, смерть и свадьба всегда ходят рука об руку. И свадьба была хорошая, веселая.
Пэт уже почти спала. Перед глазами у нее завертелись, похожие на котят, темные пятна.