Чтение онлайн

Звезды пришли в движение. Они сорвались с места и полетели по небу, становясь ярче, а за ними тянулись огненные шлейфы. Они летели по небу, как стрелы, выпущенные из луков — летели к земле. Я видел падающие звезды — но здесь было другое. Это было…

— Боги, — прерывающимся шепотом выдохнул я, — неужели человек должен все видеть своими глазами, чтобы поверить?

Я пошатнулся, по-прежнему стоя на коленях. Финн поднял меня — я побоялся, что не устою на ногах, упасть сейчас было бы для меня стыдом. Рука Финна сомкнулась на порезе, остановив кровь. Он коротко улыбнулся, потом лицо его стало отстраненным, утратив выражение,

и я понял, что он взывает к магии земли.

Когда Чэйсули отнял руку, на запястье не осталось ни следа раны — только шрам от атвийских кандалов. Я потряс рукой, сгибая и разгибая пальцы, и встретил знакомую усмешку Финна:

— Я же сказал — доверься мне.

— На этот раз мое доверие может стоить мне кошмарных снов, — я с опаской взглянул в небо. — Ты видел звезды?..

— Звезды? — он больше не улыбался, — Камни. Только камни.

Он поднял их и показал мне. В его руке были обычные камни — я забрал их у него, трудно было поверить, что минуту назад они обладали магической силой.

Я перевел взгляд с камней на Финна, он казался чудовищно усталым и обессилевшим. И было в его глазах что-то странное, что — я не мог понять.

— Ты заснешь, — он нахмурился в размышлении. — Боги даруют тебе сон.

— А ты? — отрывисто спросил я.

— Что дадут боги мне — это только мое дело, — его потемневшие глаза были устремлены к небу.

Я подумал, что Финн чего-то недоговаривает. Но он молчал, и я не стал расспрашивать — просто взялся свободной рукой за рукоять меча, пальцы сомкнулись на окровавленном золоте. Но я твердо знал, вытаскивая меч из земли, что не стану просить Роуэна смыть с него эту кровь.

— Камни, — пробормотал Финн и пошел прочь, сопровождаемый Сторром.

Я разжал руку и посмотрел на камни. Просто пять гладких камешков, ничего больше. Но я не стал выбрасывать их.

Утром Роуэн поднял знамя на древке из ясеневой древесины. Вокруг знамени клубился туман. Капли росы стекали по древку на влажную землю — как этой ночью стекала по клинку моя кровь. Знамя висело неподвижно — алое полотнище с дремлющим в его складках черным львом Хомейны, выпустившим когти и скалящим клыки, поджидающим добычу.

Роуэн вонзил древко в землю. Оно с трудом входило в неподатливую влажную почву, но, наконец, воин отнял руки, убедившись, что знамя стоит прочно.

По рядам войска прокатилась волна приветственных криков. По рядам хомэйнского войска: Чэйсули хранили молчание. Они стояли за моей спиной, отдельно от хомэйнов, а вместо знамен и гербов рядом с каждым из них или на плече у каждого был лиир.

Радость предстоящего сражения и нетерпение мешались в моей душе со страхом. Привкус страха я чувствовал перед каждым боем, сколько бы их не было.

Я сидел в седле — в кольчуге, с мечом на поясе — и сознавал, что боюсь. Но знал и то, что этот страх будет гнать меня вперед в стремлении преодолеть его, и я молил о том, чтобы это помогло мне одолеть и врагов.

Я повернулся к своему войску. Войско Беллэма ждало нас на равнине — в свете восходящего солнца сияло оружие и доспехи. Они были слишком далеко, чтобы можно было как следует разглядеть их — просто множество людей, готовых к бою.

Тысячи против тысяч.

Я повернулся к своему войску и оглядел его. Людская волна, захлестнувшая холм. В отличии от армии Беллэма не каждый из моих воинов мог похвастаться кожаным доспехом или кольчугой. У

многих были только кожаные наручи, поножи и кожаные туники. Кое-где поблескивали нагрудные пластины, были воины и в кольчугах с усилением на груди и плечах, но большинство — в простой шерстяной одежде: ничего другого у них не было — и все же они стремились в бой. Моя армия выглядела не так роскошно, как легионы Беллэма в шелковых туниках, но целеустремленности и мужества это у нас не отнимало.

Я вытащил меч из ножен, медленно поднял его — рука, покрытая следами старых шрамов, охватила клинок у острия. Я поднял меч рукоятью вверх, и рубин вспыхнул огнем восходящего солнца:

— Скальте клыки! Выпускайте когти! И пусть рычит Лев!

Солнце садилось. Поле было алым, оранжевым, золотым, но я не знал, что более красит его в алый цвет — кровь заката или людская кровь.

Земля была влажной, сухая трава вытоптана и вырвана клочьями, но я не сразу поднялся с колен. Я остался стоять так, опираясь на вонзенный в землю передо мной меч и глядя в Око Мухаара. Может, этот огромный рубин окрасил все вокруг в цвета крови…

Но я знал, что это не так, что поле действительно залито кровью — алой и уже черной, стылой: цвета смерти. И стервятники кружили над полем в извечном танце смерти с победными криками — победителями были они, люди проиграли. И крики их мучительным звоном отдавались в моей гудящей голове.

Силы оставили меня. Я дрожал от слабости и усталости, проникавшей в меня до костей, и кровь моя была — холодна, как вода. Ничего не осталось во мне, кроме отстраненного осознания, что все кончено, а я еще жив.

Позади раздался шорох шагов. Я резко обернулся, подняв меч, нацеленный человеку в грудь.

Он стоял вне пределов досягаемости, и все же достаточно близко для того, чтобы я мог достать его, сделав длинный выпад — если бы у меня еще оставались на это силы. Но в этом не было необходимости:

Финн не был врагом.

Клинок опустился к земле. Я облизнул губы, покрытые запекшейся кровавой коркой и подумал о глотке вина. А лучше — воды, чтобы остудить пересохшее горящее горло. Мой голос прозвучал глухо и безжизненно — похоже, я сорвал его в бою. Тень голоса. Тень звука.

— Кончено, — тихо молвил Финн.

— Я знаю, — я сглотнул и попытался говорить без рожденной слабостью дрожи, — Я знаю это.

— Но почему же тогда ты стоишь тут на коленях, словно молишься этому лахлэновому Всеотцу?

— Может, так оно и есть…

Я глубоко вздохнул и, пошатываясь, поднялся на ноги. Чуть было не упал снова, я был слишком измучен, чтобы легко восстановить равновесие. Каждая коcть, казалось, разламывалась от боли, бессильные мускулы были похожи на тряпичные мешки. Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть с него пот и кровь

— и выговорил, наконец, то, что боялся признать даже перед самим собой, во что не смел поверить:

— Беллэм разбит. Хомейна — моя.

— Да, господин мой Мухаар, — как всегда, в голосе моего ленника звучала ирония.

Я снова вздохнул и сурово — насколько я был на это способен сейчас посмотрел на Финна:

— Благодарю за то, что ты защищал меня. Весь этот день он прикрывал меня, не позволял врагам отрезать меня от остальных воинов, за все время битвы я ни на минуту не оставался один. Он пожал плечами: