Первый свет
Шрифт:
Жизнерадостная пожилая женщина на стойке регистрации оформляет наш заезд. Поскольку у нас только две небольшие сумки, мы поднимаемся в номер одни. Я провожу ключ-картой по сенсорной панели, дверь отпирается, открывая вид на настоящий дворец. Дорогая мебель со вкусом расставлена на толстом ковре, повсюду дизайнерские штучки, живые цветы стоят в двух вазах, а стены украшают произведения искусства.
— Ого, персонал в Келли знал, о чем говорил, когда отправил меня сюда!
Лисса радостно вскрикивает, сбрасывает сандалии и танцует по гостиной, кружась, ее юбка взмывает, как лепестки цветка, вокруг ее красивых ног. Снаружи послеполуденное солнце сверкает бриллиантами
— Ничего, кроме нас, — говорит она. — Не существует ничего, кроме нас.
Я хочу ее так сильно, что боюсь причинить ей боль. В первый раз — это просто животная потребность. Я неуклюж, поначалу не знаю, как двигать ногами, и всё это выглядит до смешного нелепо. Но всё быстро заканчивается, и мы пробуем снова... и снова.
Спальня — это пещера вне времени. Мы лежим вместе на огромной кровати с кремово-белыми простынями. Я смотрю, как поднимается и опускается ее грудь, пока она тихо дышит в полудреме. Я чувствую, как ее красивый пальчик на ноге прижимается к плоской серой металлической кости моей голени, и задаюсь вопросом, как она может это выносить, но не спрашиваю. Остановите этот мир, думаю я. Здесь. Сейчас.
Зачем мне когда-либо могло понадобиться что-то большее?
Она делает глубокий вдох и открывает глаза. Они смотрят в мои.
— Я боюсь того, что будет дальше, — шепчет она. — Каково это будет, когда я потеряю тебя.
— Ты меня не потеряешь.
Но серые кости уже лежат в нашей постели, и мы оба знаем, что сдержать это обещание не в моих силах.
— Шесть недель, — шепчу я ей.
Понедельник, предрассветный час. Мы припаркованы под больничным портиком, соприкасаясь головами, собираясь с духом, чтобы попрощаться. Иконка черепной сети в моем оверлее светится — значит, она работает, чтобы поддержать мое настроение, — так что, полагаю, можно чувствовать себя еще хуже, чем сейчас.
— Если я смогу позвонить тебе раньше, я позвоню, но особо не рассчитывай.
— Они хотят играть с твоим разумом.
— Лисса...
— Они хотят превратить тебя в робо-солдата, — настаивает она сердитым шепотом, словно кто-то снаружи машины может ее услышать. — Это единственная причина изолировать тебя. Они попытаются сломать твою этику и твои ценности, чтобы заменить их новой системой. И ты уязвим. Ты даже не уверен, человек ли ты всё еще.
— В этом и заключается суть тренировок. Они хотят, чтобы я интегрировался с протезами, чтобы воспринимал ноги, черепную сеть и даже голос Дельфи как часть себя, а не как нечто, о чем мне нужно думать или из-за чего нужно комплексовать, — потому что такие сомнения могут замедлить меня.
Она смотрит на меня взглядом, который ясно говорит, что я жалкий глупец.
— Им плевать на то, что для тебя лучше, Шелли. Ты — эксперимент, и они захотят проверить пределы того, на что ты способен.
Я вздыхаю и откидываюсь на спинку сиденья, но моя рука всё еще крепко сжимает ее. Я не хочу ее отпускать.
— Ты, наверное, права. Но я прошел через Дассари, пройду и через это. — Затем я спрашиваю, потому что мне нужно это знать: — Ты останешься со мной, Лисса?
Ее рука сжимает мою крепче.
— Я не знаю, как мы сможем всё это наладить.
— Я тоже не знаю, но я хочу попытаться.
Я слышу ее тихий вздох.
— Звони мне, когда сможешь. Посмотрим, как всё пойдет.
Я должен бы почувствовать облегчение от того, что она меня не бросает, но ее нерешительность ощущается как отказ. Я пытаюсь скрыть свой гнев, но она всё понимает.
—
Шелли, дело не в тебе. Ты же знаешь, я тебя люблю.— Ты просто хотела бы, чтобы это было не так.
Она смотрит прямо мне в глаза; ее взгляд не дрогнул, когда она спрашивает:
— С какой стати мне хотеть любить солдата? Зная, что тебя отправят на задание на шесть месяцев, на год или больше? Зная, что ты всегда в опасности? Кому, черт возьми, этого бы захотелось, Шелли?
— Дело не в этом. Ты должна хотеть меня.
— Я и хочу. В этом-то и проблема.
Она доказывает наличие проблемы еще одним долгим поцелуем, прежде чем мы шепотом прощаемся. Я выхожу из машины и смотрю, как она уезжает. Лиссе нужно нечто большее, чем просто любовь. Ее логичный ум требует, чтобы в наших отношениях был смысл — а его нет. По крайней мере, для нее.
В моем оверлее вспыхивает и гаснет сигнал соединения, давая понять, что я снова в системе. В 06:00 я должен быть на физиотерапии для оценки силы и ловкости, а затем по расписанию отправляюсь в Центр человеческой инженерии, интеграции и тренировок — C-FHEIT. Мне пока никто не произносил эту аббревиатуру вслух, но я ставлю на «си-файт» (от англ. "see fight" — "увидь бой"). Армии такое бы понравилось.
Десятифутовая сетка-рабица, увенчанная колючей проволокой и охраняемая датчиками периметра, отгораживает гражданский мир, но пейзаж по обе стороны границы выглядит одинаково: ровная местность, поддерживающая рощицы низких, раскидистых деревьев, между которыми шуршит бурая трава по колено.
C-FHEIT находится у черта на куличках. В моем оверлее иконка сети — это красный круг с крестиком внутри, заявляющий об отсутствии сотовой связи. Всё, что я могу делать, это пассивно принимать сигнал GPS, что позволяет мне следить за нашим продвижением по карте, ютящейся в углу моего поля зрения. Когда я фиксирую на ней взгляд, карта перемещается ближе к центру. Она наложена на устаревший спутниковый снимок, который показывает дорогу, по которой мы едем, как грунтовку, идущую прямиком через пустые земли. На самом же деле дорога заасфальтирована. Это широкая однополоска с белыми ограничительными линиями по обеим сторонам, а асфальт такой темный и гладкий, будто его положили только вчера.
Красный перечеркнутый круг становится зеленым, когда мой оверлей ловит новую сеть. Потоки данных устремляются в Гайденс, включая мое местоположение, что запускает автоматический процесс, который фиксирует мое прибытие в C-FHEIT и отключает меня. Зеленый круг гаснет. То же самое происходит с картой — начинается обещанная изоляция.
Я вздыхаю и возвращаю внимание к реальному миру вокруг.
Я еду на пассажирском сиденье армейского внедорожника, которым управляет рядовая первого класса Мэнди Флинн, двигающаяся ровно с установленным ограничением скорости в тридцать пять миль. До базы восемь миль. Мы почти у цели, когда рядовая Флинн воровато оглядывается своими широкими зелеными глазами и говорит мне:
— Здесь водятся олени. — Это ее первые слова по собственной инициативе с тех пор, как она забрала меня из медцентра Келли почти два часа назад.
Флинн носит знаки отличия солдата LCS. Я спросил ее об этом, как только увидел ее выбритую голову, лишь наполовину скрытую под кепкой. Меня поражает, что она одна из нас, потому что она крошечная: стройная, рост всего пять футов и один дюйм. Даже при ношении экзоскелета размер и сила имеют значение, но Флинн, должно быть, сдала квалификационные нормативы, и за это ею нельзя не восхищаться. Ей всего восемнадцать лет, и она еще не была в бою.