Пернатый змей
Шрифт:
Тишина разлилась в ночи. Шорох голосов на plaza, похожий на шорох сыплющегося зерна, смолк. По тротуарам под деревьями продолжали расхаживать люди, не участвующие в действе, но они выглядели странно одинокими — какие-то посторонние фигуры, движущиеся в тусклом свете фонарей, занятые своими пустыми делами. Далекие от настоящей жизни.
На северном краю площади еще светились палатки, люди продолжали покупать и продавать. Но они тоже казались одинокими и бесплотными, почти как в воспоминании.
Когда все мужчины сели, женщины одна за другой стали несмело подходить ближе и опускаться на корточки рядом — широкие юбки, раскинувшиеся по земле, как распустившиеся цветы, темные rebozos на маленьких, круглых,
Так что она была странно пустой. Плотная толпа вокруг барабанщика и внешний мир, кажущийся безлюдным и враждебным. Только на темной узкой улочке, уходившей во тьму озера, стояли, будто призраки, люди: мужчины, опустившие на лица концы серапе и, скрытые темнотой, молча наблюдавшие за происходящим.
Кэт, стоявшая в дверном проеме над Хуаной, которая сидела у ее ног, на ступеньке, как завороженная смотрела на круг безмолвных, полуобнаженных мужчин, освещаемых пламенем факелов. Черные головы, спокойные и красные в свете факелов индейские тела, по-своему красивые и в то же время таящие в себе что-то ужасное. Спокойные, полные, красивые торсы молчаливых мужчин, мягкий наклон опущенных голов; мягкие, расслабленные плечи, в то же время такие широкие и соразмерные с мощными спинами; плечи, слегка поникшие от тяжести расслабленной, дремлющей в них силы; красивая красноватая кожа, мерцающая темной безупречностью; сильная грудь, такая мужественная и такая широкая, однако же без напрягшейся мускулатуры, как у белых; и смуглые, закрытые лица, охраняющие затемненное сознание, черные усы и аккуратные бородки, обрамляющие сомкнутое молчание губ, — все это странным образом волновало, рождало странные, пугающие ощущения в душе. Эти мужчины со смуглыми, гладкими телами, такими неподвижными и спокойными, в то же время внушали страх. Что-то темное, давящее и змеиное было в их молчании и спокойствии. Их нагие торсы облекала неясная тень, безошибочно чувствуемая тайна. Будь это белые мужчины, они были бы мускулисты, дружелюбны, открытость была бы в самом их облике, в вольных позах. Иное дело эти люди. Самая их нагота лишь говорила о неясных, мрачных безднах их врожденной затаенности, их извечной скрытости. Они были не от мира света.
Все сидели в полной неподвижности; напряженное молчание сгустилось до мертвой, ночной тишины. Люди с голыми плечами застыли, погруженные в себя, прислушиваясь темными ушами крови. Красные кушаки туго обхватывали поясницу, широкие белые штаны, сильно накрахмаленные, перехвачены на лодыжках красными тесемками, смуглые ступни в huaraches с красными ремешками, освещаемые факелами, казались почти черными. Чего же они все-таки хотели — от жизни, — эти люди, которые сидели так спокойно, ничего не требуя, но от которых, однако, исходила такая грозная, властная сила?
Они одновременно привлекали и отталкивали Кэт. Привлекали, почти завораживали своей необычной мощью, мощью ядра. Это было словно пылающее темным пламенем, раскаленное ядро новой жизни. И отталкивали необычной гнетущей тяжестью, заставлявшей дух уходить в землю, как темная вода. Отталкивали молчаливой, каменной враждебностью к бледнолицей духовности.
И все же ей казалось, что здесь, только здесь, бьется жизнь, как глубинный, новый огонь. Вне этого места жизнь, она знала это, кажется тусклой, бледной, стерильной. Ее мертвенно-бледный и усталый мир! Здесь же — темные, красноватые фигуры, освещенные пламенем факелов, как средоточие вечного огня, и это, несомненно, новое рождение человечества!
Она знала, что это так. Но предпочитала держаться поодаль, чтобы ни с кем не соприкасаться. Реального контакта она бы не вынесла.
Человек, державший флаг с изображением солнца,
поднял голову, словно собираясь заговорить. Но не заговорил. Он был стар; в его редкой бороде блестели седые волосы, седые волосы, падавшие на полные, темные губы. И его лицо было необычно полным, с редкими глубокими морщинами, лицо старика среди молодых лиц. Однако волосы надо лбом были густые, черные, и все тело было гладким и сильным. Только плечи, может, чуть округлей, грузней, мягче, чем у молодых мужчин.Его черные глаза какое-то время смотрели невидяще. Может, он действительно был слеп; может, он был погружен в тяжелые раздумья, какие-то тяжелые воспоминания, отчего его лицо казалось лицом слепца.
Наконец он заговорил, медленно, ясным, бесстрастным голосом, который странно напоминал голос умолкшего барабана:
— Слушайте меня, мужчины! Слушайте меня, жены мужчин! В давние времена озеро стало звать людей, в тишине ночи. И не было людей. Маленькие чарале плавали у берега, ища кого-нибудь, и багари, и другие большие рыбы выпрыгивали из воды и смотрели вокруг. Но не было людей.
Тогда один из богов, скрывая лицо, вышел из воды и поднялся на холм, — говоривший показал рукой в ночь, на невидимый округлый холм за городком, — и посмотрел вокруг. Он посмотрел на солнце, и сквозь солнце он увидел темное солнце, то самое, которое сотворило солнце и мир и поглотит его вновь, как воды потопа.
Он сказал: Пришло ли время? И из-за яркого солнца протянулись четыре темных руки великого солнца, и в тени встали люди. Они увидели четыре темных руки небесного солнца. И они пошли.
Человек на вершине холма, который был богом, посмотрел на горы и на равнины и увидел, что люди высунули языки, страдая от жажды. И он сказал им: Придите! Придите ко мне! Вот моя сладостная вода!
Они прибежали, высунув языки, как собаки, и упали на колени на берегу озера. И человек на вершине холма слышал, как они шумно глотали воду. Он сказал им: Не слишком много ли пьете? Разве еще не утолили жажду?
Люди построили дома на берегу, и человек на вершине, который был богом, научил их сеять маис и бобы и строить лодки. Но он сказал им: Никакая лодка вас не спасет, когда темное солнце перестанет протягивать свои темные руки на все стороны неба.
Человек на холме сказал: Я Кецалькоатль, кто вдунул влагу в ваши иссохшие рты. Я наполнил вашу грудь дыханьем иного, дальнего солнца. Я — ветер, что мчится из сердца земли, я — легкие ветры, что кружатся, словно змеи, вокруг ваших ног и ваших бедер, поднимая голову змеи вашего тела, в которой ваша сила. Когда змея вашего тела поднимает голову, берегитесь! Это я, Кецалькоатль, встаю в вас и поднимаюсь выше ясного дня, к солнцу запредельной тьмы, где ваш окончательный дом. Если бы не темное солнце, которое за дневным солнцем, если бы не четыре темные руки в небесах, вы были бы мертвы, и звезды были бы мертвы, и луна была бы пустой морской раковиной на безводном берегу, и желтое солнце — пустой чашей, как сухой истончившийся череп койота. Итак, берегитесь!
Без меня вы ничто. Точно так же, как я — ничто без солнца, которое есть обратная сторона солнца.
Когда желтое солнце высоко в небе, говорят: «Кецалькоатль поднимет голову и заслонит меня от него, иначе я сгорю и земля иссохнет».
Ибо, говорю я, в ладони руки моей вода жизни, и на тыльной стороне — тень смерти. И когда люди забывают меня, я поднимаю ладонь тыльной стороной, прощальной! Прощальной, и тенью смерти.
Но люди забыли меня. Их кости пропитались водой, их сердца ослабли. Когда змея их тела поднимает голову, они говорят: «Это ручная змея, она сделает, как мы захотим». И когда они не в силах вынести огонь солнца, они говорят: «Солнце разгневалось. Оно хочет выпить нас. Дадим ему кровь жертв».