Переплет розы
Шрифт:
– Просто спроси, - говорю я.
– Разве мы.., - начинает заикаться она. – Я имею в виду… моя семья сделала это с тобой?
Я вдруг опешил от виноватой печали в ее голосе.
– Это действительно то, что ты хочешь знать?
– Да. Я хочу знать, насколько глубока твоя ненависть ко мне.
Я поворачиваюсь к ней и берусь рукой за ее шею, приближая ее лицо к своему.
– Я бы никогда не смог тебя ненавидеть, Роза. Никогда не говори и даже не думай о таких вещах.
И снова ее взгляд смягчается, и на этот раз, когда она смотрит на мои шрамы, я не отстраняюсь от нее. Это дает ей смелость прижать руку к моей щеке, нежно поглаживая отвратительную часть моего лица.
– Больно?
Я качаю головой.
– Кожа
– Да. Шрамы со временем затягиваются.
– Даже те, которые люди не видят?
– Особенно эти, милая Роза.
В ее взгляде появляется грусть, вызванная как лаской, так и суровой правдой моих слов.
– Не проливай слезы по мне, девочка. Эти шрамы уже не причиняют мне такой боли, как раньше. Они служат лишь напоминанием.
– Напоминание о чем?
– Что монстры существуют.
И все, что ты можешь сделать, это надеяться, что ты станешь еще большим монстром, чтобы отпугнуть остальных.
Она отстраняется, делая шаг назад, суровое выражение овладевает ее тонкими чертами лица.
– Просто скажи мне. Это была моя семья? Мой отец? Мой брат? Кто-то из них сделал это с тобой?
Я качаю головой, на что она тут же испускает вздох облегчения, ее жесткая поза мгновенно расслабляется от осознания того, что ее семья не причастна к причинению мне боли. У меня не хватает духу сказать ей, что, хотя ее семья не несет ответственности за мои шрамы, они приложили руку к созданию шрамов Тирнана.
Я поднимаю ее руку и нежно целую ее открытую ладонь, а затем снова опускаю ее на бок. Затем я обращаюсь к картине, на которой, как ни странно, изображен лес, лишенный солнечного света. Его темнота зовет меня и возвращает в ту ночь, когда небо было абсолютно черным, и только дом моего детства, пылающий в огне, освещал его.
– Мне было шестнадцать лет, когда это случилось, - начинаю я объяснять, мой взгляд прикован к картине, почти как будто я переношусь в ту роковую ночь. – Все началось с того, что это была обычная летняя ночь в Ирландии. Ничто не предвещало мне, что после этой ночи я больше никогда не буду спать в своей постели. Большую часть дня я провел с папой и Патриком в городе, выполняя кое-какие поручения мамы. Это было нормально. Может быть, если бы это было не так, я бы смог предсказать, что должно было произойти.
– Патрик был с тобой? То есть Тирнана и Шэй, Патрик?
– Да. Мой дядя Найл беспокоился о душевном здоровье Патрика и его постоянной меланхолии. Он думал, что если отправить его провести лето с нами, то это улучшит его угрюмый нрав. В то время в Бостоне шла полномасштабная война, и было слишком много погибших, чтобы их можно было сосчитать. Мой кузен всегда был мягче своих братьев и сестер. Его кровоточащее сердце просто не выдержало бы участия в еще одних похоронах, поэтому мой незадачливый брат решил, что отправка его к нам на несколько месяцев поднимет ему настроение. Возможно, моему кузену нужна была лишь смена обстановки, чтобы выйти из депрессивного состояния, в котором он находился.
Я хмурюсь, думая о том, насколько ошибочным было это предположение. Может быть, если бы Патрик остался в Бостоне, он был бы жив. Я точно знаю, что, если бы он вернулся, моя семья была бы жива.
– В любом случае, я был просто счастлив, что рядом есть кто-то моего возраста. Большинство мальчиков нашего возраста уже были призваны на войну, сражаясь за правое дело, но и папа, и мой дядя Найл не хотели, чтобы мы играли в ней какую-то роль. Uncail - дядя имел свои очевидные причины не пускать Патрика на войну, а что касается моего папы…ну…у него тоже было много своих.
– Я уныло пожимаю плечами. – Я был его единственным сыном, понимаешь? Кроме меня, у моих родителей были только дочери. Точнее, три из них. Иифе, Риона и моя младшая сестра восьми месяцев от роду, Киара. Они были маленькими сорванцами, все до одного, и хотя я их очень любил, какая-то часть меня обижалась
Я пинаю воздух у своих ног, ненавидя то, каким чертовски невежественным и упрямым я был тем летом – всегда укорял папу за то, что он не разрешил мне сражаться, и жаловался на это двадцать четыре на семь. Мое недовольство усилилось за последние пару лет, когда стало известно, что Тирнан вступил в войну. Поскольку у моего дяди было три сына, он не возражал против того, чтобы Тирнан взял в руки оружие и сражался за свою семью. Ему не было нужды осторожничать со старшим, когда в очереди на трон стояли еще два сына, готовые занять его трон, если случится худшее. Но если у моего дяди и была хоть капля страха, что он совершил ошибку, то Тирнан, превзойдя все ожидания, только подтвердил, что он принял правильное решение. Куда бы я ни пошел, люди говорили о том, как мой кузен гордится фамилией Келли. Даже из-за океана новости о подвигах моего кузена на войне больше походили на легенды. Невозможно было зайти в паб и не услышать имя Тирнана. Вся Ирландия была в полном восторге от его храбрости и расчетливого ума, и я отчаянно хотел быть рядом с ним, чтобы люди пели дифирамбы и мне.
Как же я был тогда тщеславен.
Я больше не узнаю этого мальчика.
Не то чтобы это было удивительно.
Колин Келли тоже погиб той ночью.
– Так или иначе, - продолжаю я свою постыдную тираду. – Могу сказать, что в то время я не знал ничего лучшего и обижался на отца за то, что он ограничивал меня и приказывал оставаться с сестрами. Теперь я понимаю, что он просто хотел защитить меня. Оберегать меня так долго, как только мог. Дать мне детство, когда большинство мальчиков моего возраста были его лишены.
– По мне, так твой отец очень тебя любил.
– Да, это так. Жаль только, что я не сказал ему, как сильно я его люблю, пока у меня была такая возможность, а я вел себя как скотина.
– Я бы никогда не использовала это слово для описания тебя, - говорит она, на ее губах играют следы улыбки.
– Да, но именно таким я и был тогда. Виноват в этом ген Келли. В молодости мы все самоуверенные засранцы. Некоторые из нас никогда не перерастают это.
– Ты хочешь сказать, что ты был похожа на Шэй?
– Она смеется.
– Ах, девочка, я не был таким уж плохим. Просто упрямый, вот и все. В шестнадцать лет я считал себя мужчиной. Мне понадобилась та ночь, чтобы понять, что это не так, - укоряю я себя.
– Ты не обязан рассказывать мне больше, если не хочешь, Колин. Это нормально, если ты не хочешь.
Я качаю головой.
– Я хочу, чтобы ты знала, - говорю я ей, переплетая свои пальцы с ее.
Меня осеняет, насколько правдивы эти слова. Я хочу, чтобы Роза знала обо мне все, так же как и я хочу знать все о ней. Меня должно беспокоить то, что я хочу рассказать ей каждый свой маленький секрет. И еще больше меня должно беспокоить, что я хочу поделиться такой интимной информацией с женщиной, которая мне не принадлежит. С женщиной, которая замужем за человеком, которому я поклялся следовать и подчиняться до конца своих дней. Слово «предательство» мелькает в моем сознании, делая едкий вкус моих предательских чувств, которые тяжело проглотнуть.
– Хорошо, - отвечает она, утешительно сжимая мою руку, возвращая меня к текущему разговору и отвлекая от моих двуличных мыслей. – Расскажи мне. Я хочу знать.
– Да.
– Я глубоко вдыхаю, прежде чем продолжить. – В тот вечер я снова поссорился с отцом. Все стало настолько плохо, что он выгнал меня с ужина и отправил в мою комнату, как будто я был пятилетним ребенком, нуждающимся в дисциплине. И как непокорный идиот, которым я стал, я закрылся в своей спальне, проклиная его и всех вокруг, кто приложил руку к тому, чтобы удержать меня от войны. Тогда я еще не знал, что война придет ко мне.