Перекрёсток
Шрифт:
Он поднес к глазам книгу, хотя многие строчки успел запомнить наизусть за те две недели, что провел летом в Италии. Там он мог читать все время, не опасаясь, что в любой момент его могут оторвать от книги, к которой он почему-то привязался так, как никогда не привязывался к людям. Словно в этой книге было что-то, что мальчику было жизненно необходимо. Именно сейчас, именно здесь…
Комната была пуста, если не считать Донга, который перекладывал одежду Скорпиуса в шкафу. Но домовика было нечего опасаться, иногда Скорпиус вообще забывал, что эльф в комнате и может слышать его.
«Гамлета» нельзя читать про себя. «Гамлет» должен звучать…
«ВСкорпиус чуть усмехнулся, поднимая глаза к окну. Если взять бинокль, то отсюда можно увидеть фамильный склеп Малфоев, что приютился в самом дальнем конце поместья…
«Кровавый дождь, косматые светила, Смущенья в солнце; влажная звезда, В чьей области Нептунова держава, Болела тьмой, почти как в судный день;…»Голос звучал четко и немного гулко в прохладе серо-зеленой комнаты. Мальчик видел, как за его шагами и голосом следят подвижные уши Донга. Он опять посмотрел на часы: еще пять минут, и придется идти. Но ничего: книгу можно унести с собой, в памяти, которая, как губка, впитывала любимые строки…
«Такие же предвестья злых событий, Спешащие гонцами пред судьбой И возвещающие о грядущем, Явили вместе небо и земля И нашим соплеменникам и странам…»— Скорпиус, ты почему не спускаешься?
Мальчик вздрогнул и обернулся, захлопывая книгу. В двери заглядывал Тобиас, в парадной мантии, с аккуратно зачесанными назад волосами. За его спиной маячила Парма.
— А стучаться вас не учили? — Малфой медленно убрал книгу в карман мантии, надеясь, что она поможет ему перенести очередную «рекламную акцию», заменявшую в их семье рождественский вечер.
— Мы стучали, — очень правдоподобно солгал Паркинсон. — Там уже и Забини, и Гойлы приехали, кажется, Фоссеты тоже…
— Безумно рад, — хмыкнул Скорпиус. — Донг, заканчивай и брысь отсюда.
— Да, хозяин, — пропищал домовик, и Скорпиус пошел к дверям, где топтались Паркинсоны — не хотелось появляться из камина посреди бального зала, приковывая к себе внимание всех присутствующих.
А присутствовала, наверное, половина магического сообщества, по крайней мере, из тех, кого Малфои считали людьми своего круга. Скорпиус не смог бы назвать по именам и трети собравшихся на рождественский вечер в поместье. Да и зачем? В памяти не так уж и много места, чтобы запоминать всякую ерунду. Хотя отец, насколько знал Скорпиус, считал это вещью первой необходимости.
Скорпиус, а за ним Паркинсоны, почти незаметно вошли в освещенный тысячами свечей зал. В глазах рябило от елок, игрушек, фонариков, хлопушек, драгоценностей дам и перстней мужчин. Во всем этом великолепии было столько наигранности и вычурности, что Скорпиусу тут же захотелось или потушить свет, чтобы ничего не видеть, или просто уйти с этого сборища.
— Привет, Скорпиус, — перед ними выросла Присцилла под руку
с Фрицем. Забини, как всегда, выглядела великолепно, ее темно-красного цвета мантия подчеркивала пропорциональные, изящные линии тела девочки.— И вам, — кинул Скорпиус, пробегая глазами по лицам присутствующих. Ничего интересного и нового.
— Тебя отец зовет, — Присцилла чуть нахмурилась, осознав, что комплиментов и других положенных по случаю слов она от мальчика не дождется.
— А ты подрабатываешь у нас домовиком? — хмыкнул Скорпиус, не удержавшись, и отправился в сторону родителей, что купались во внимании гостей у самой высокой из елок, что утром нарядили эльфы.
— Где ты был? — с улыбкой на лице, но угрозой в голосе спросил отец, когда Скорпиус встал рядом с родителями, кивая каким-то волшебникам.
— А есть варианты? — мальчик улыбнулся матери, которой очень шла голубая мантия с белой вышивкой. — Мама, ты очень красивая сегодня. Как всегда.
— Спасибо, дорогой, — улыбнулась Астерия, держа отца под локоть. — Ты почему такой бледный?
— Слишком много молока пью, — усмехнулся Скорпиус. Отец сурово взглянул на него.
— Веди себя прилично, я тебя прошу, — Драко положил руку на плечо сына, и Скорпиусу тут же захотелось сделать что-нибудь неприличное. Странное чувство, которое раньше редко его посещало.
— Да без проблем, папа, — скупо улыбнулся Скорпиус, но не сдержался и тихо продекламировал, вызвав на лице отца выражение полного недоумения:
«Ни плащ мой темный, Ни эти мрачные одежды, мать, Ни бурный стон стесненного дыханья, Нет, ни очей поток многообильный, Ни горем удрученные черты И все обличья, виды, знаки скорби Не выразят меня; в них только то, Что кажется и может быть игрою; То, что во мне, правдивей, чем игра; А это все — наряд и мишура…»Мама выглядела чуть шокированной, исподволь оглядевшись, чтобы понять, не слышал ли кто Скорпиуса.
— Что это было? И при чем тут скорбь? — прошипел отец, до легкой боли сжимая плечо мальчика.
— Ничего, так, вырвалось, — Скорпиус вывернулся и чуть отошел от родителей. — Счастливого Рождества.
Наверное, отец хотел сказать еще что-то, но Скорпиус отвернулся и проследовал к столам, на которых стояли коктейли и легкие закуски для гостей. Там уже питалась Селеста Гойл.
— Скорпиус, ты чего хмурый такой? — она с удовольствием поедала канапе. — Рождество же.
— Ага, — только и сказал мальчик. Есть и пить уже перехотелось.
— Устроишь что-нибудь веселое? — Селеста усмехнулась.
— В смысле? — поднял бровь мальчик.
— Ну, ты же в школе, как говорят, устраиваешь разные прикольные штучки, — улыбнулась девочка.
Скорпиус чуть удивленно посмотрел на Гойл, которая в школу еще не пошла, а потом даже готов был ее поблагодарить: это идея! Стоит оживить мероприятие…
Мальчик схватил бокал с пуншем и опорожнил его, впервые попробовав столь крепкий напиток. Из глаз чуть не брызнули слезы, но он их сдержал, потом подмигнул Селесте и стремительно направился к возвышенности, где разместили оркестр. На мальчика оглядывались, с ним здоровались, но Скорпиус лишь кивал.