Чтение онлайн

Катастрофа наступила через два года.

Духописец-контрароматист Жюль Мютуа выставил на очередной выставке три фужера, в которые, как полагают сознательно, был введен фосфористый водород, пахнущий обычно гнилой рыбой и сильно ядовитый.

Присутствовавшие на вернисаже, уже выходя из помеще­ния, почувствовали себя несколько неуверенно. Ощущалось также подергивание в конечностях. Наблюдалось расшире­ние зрачков. Через несколько дней 345 человек, посетивших вернисаж, скончались в мучениях.

При патологоанатомическом вскрытии было констати­ровано полнокровие и кровоизлияние в мозгу, в дыхательных путях, легких, печени, жировое перерождение внутренних ор­ганов, то есть все признаки отравления фосфористым водо­родом.

На следующий

день после похорон разъяренная толпа забросала камнями мастерские контр-ароматистов. Были убиты Ньюмен, Мютуа и девять других крупных духописцев. Ненависть перекинулась на всю духопись вообще.

Слово «духописец» стало бранным. Парламент, под дав­лением снизу, специальным декретом запретил после бурных дебатов занятие духописью как опасное для благополучия и жизни населения — под страхом крупного штрафа и тюрем­ного заключения от двух до трех лет.

С этим я, конечно, не мог попасть в официальную лите­ратуру и, как многие другие, стал искать окольные пути. Это были пути, которые погубили множество людей, превратив их в окололитературных халтурщиков. Сколько живых трупов я видел на Западе и в Израиле, куда эти люди бежали, спасая остаток сломанной жизни. К счастью, я в этом не преуспел.

Соня пробовала силы в сценариях для мультфильмов. Я временно присоединился к ней, а потом стал искать и свой путь. Как ни странно, завсценарным отделом студии мульт­фильмов Фролов заметил меня и даже сделал плохо мной понятый намек на соавторство.

Однажды Рафальский приехал на «Победе» вместе с гос­подином, производившим впечатление человека интеллигент­ного и даже благожелательного.

— Есть сведения, что в «Факеле» изучают оружие.

— Это чушь! Кто это сказал? Этого нет и не было! Тот, кто передает такие сведения, лгун и провокатор. Не секрет, от ко­го это исходит?

— От Буйницкого.

Лично я Буйницкого не знал, но слышал о нем. Это был вздорный тип. Незадолго до этого его взяли в армию, и он служил под Москвой. Мне не сказали, что конкретно говорил Буйницкий, но потом я восстановил картину. «Ну, теперь все пойдет по-иному, — хвастался Буйницкий служившему с ним узбеку. — Есть клуб «Факел». Там изучают оружие. Посмот­ришь!»

Вероятно, узбек и донес на него, или же их разговор под­слушали. Не исключено, впрочем, что все это было сфабри­ковано нарочно с целью выбрать «Факел» для дутого дела. Разговор об оружии, кем бы он ни был поднят, не был без­обидным, а я мог стать первой его жертвой.

— Что вы можете рассказать об эсперанто? — вдруг спросил господин.

Я прочел краткую лекцию на эту тему, которая, впрочем, была совершенно излишней, ибо все это можно было узнать в любой популярной публикации. Я упомянул только одно имя — югослава Иво Лапенна, который был председателем международной федерации эсперантистов.

Народ из «Факела» продолжал разбегаться. Весной мы еще устроили там вечер. Манякин спел песню о Монтане: «Когда поет далекий друг». Вероятно, петь песни на вечерах было ча­стью его обязанностей как сотрудника ГБ. Я опасался, что кто-нибудь из тех, кто был на вечере Дудинцева в МГУ в но­ябре, узнает меня, надел черные очки и в таком виде сидел в президиуме, вызвав немалое удивление.

Вскоре от «Факела» осталась лишь литсекция. Я пригла­сил туда Генриха Сапгира, Холина, и они вместе с юными поэтами образовали ее ядро. Им удалось

устроить вечер встре­чи с литобьединением «Магистраль», имевшим хорошую ре­путацию у тех, кто хотел войти в литературу. Со стороны «Магистрали» пришел еще никому неизвестный Булат Окуд­жава, а также Эльвира Котляр.

Нас выгнали из Большого Харитоньевского переулка, но дали еще возможность собираться в Армянском, в школе, ве­чером после занятий.

Я находился в постоянном контакте с секретарем Куйбы­шевского райкома комсомола Верченко, который ныне явля­ется одним из главных боссов Союза писателей.

Суэцкая кампания 1956 года приковала мое внимание к Израилю. Я возмутился, увидев наглую ноту Булганина Бен-Гуриону. Но когда ВНАИЗ выгнали на демонстрацию соли­дарности с Египтом к египетскому посольству, находивше­муся в двух шагах от ДЗЗ, пошел со всеми. Нас приветствовал посол Египта Эль-Куни.

По-прежнему сочувствие Израилю не приводило меня к отождествлению с ним. Для меня это было маленькое про­винциальное государство. Я же был житель большого метрополиса, житель свехдержавы, от которой зависели судьбы мира. Я вырос около Кремля, в центре мира. Я был, как и почти все жители страны, великодержавным шовинистом. Уй­ти в сторону, с места, где делалась история, как теперь гово­рит Александр Зиновьев? Нет, к этому я не был подготовлен.

На моем горизонте давно маячила семья Мойсея Белень­кого. Это были друзья семьи моего школьного друга Вити. Я помнил, когда Беленького арестовали в бытность его дирек­тором Еврейского театрального училища. Знал, что он был в ссылке, что его жена Эльша ездила к нему. После смерти Сталина Беленький вернулся в Москву. Зимой 1957 года Ви­тя передал, что приятель Беленьких хочет купить еврейскую пишущую машинку, ту самую, которую я отказался продать в 1947 году Давиду Гофштейну. Человек этот, А. М., был реко­мендован с наилучшей стороны. Меня заверили, что машинка пойдет на дело. Ну раз так, я решился ее продать и по­знакомился с покупателем, остановившимся у вдовы Арона Кушнирова, Любы, которая сама недавно вернулась из лаге­ря. Жила она в Доме писателей. Ее сын Радик учился в моей школе, на год старше.

А. М. мне понравился. Он просидел семь лет по обвине­нию в участии в «Южном сионистском центре». Был на Колыме в самых тяжелых условиях. Сейчас он горел идеей «Антологии средневековой еврейской поэзии». У него был договор с Гослитиздатом, и он сновал от поэта к поэту, при­глашая их к себе переводчиками. Ему дали согласие Мар­шак, Ахматова, Пастернак. Я порекомендовал ему Генриха Сапгира, и они договорились о переводе одного из двух сти­хов Иегуды Галеви с подстрочника. А. М. был пламенным сио­нистом, первым сионистом, которого я знал. Он снабдил меня израильским календарем на русском языке, агитацион­ными израильскими брошюрами. А. М. говорил только об Из­раиле.

Но в то же время он ходил с коллективным заявлением в ЦК о восстановлении еврейской культуры в СССР. Жил А. М. в Ленинграде, в Москве бывал наездами. Он работал в Институте востоковедения у академика Орбели и часто упо­минал имя Старковой.

В начале 1957 года, когда я выходил с работы, меня ос­тановил бородач диковатого вида без шапки, но с теплыми наушниками. Бородач был послан Борей Алимовым, с кото­рым я договорился в тот день встретиться. Художник Вася Ситников, так звали бородача, был донской казак. Во время войны, по подозрению в симуляции сумасшествия, он был брошен в особую Казанскую психбольницу, где в жутких ус­ловиях просидел несколько лет. Вася не был сумасшедшим. Это был хитрый русский мужик, очень острого ума, талант­ливый, но разгильдяй. Жил он в одном из Сретенских пе­реулков, в комнате, вряд ли большей трех метров! Там умещался лишь диван, и надо было протискиваться, чтобы пробраться к окну. На стене висел каркас байдарки, а на две­рях был приколот кнопками вырезанный из газеты портрет Хрущева.