Печальный зверь
Шрифт:
– Останьтесь.
К тому времени было выпито все шампанское, даже то, которое Сидоров купил в соседнем гастрономе по второму разу. Телефон молчал – и это было зловещее молчание, оно говорило о том, что скандал еще бушует где-то там и где-то там продолжают рваться струны.
Кровать была одна. Но большая, как лесная лужайка.
– Поместимся все, – просто сказала Оля.
И Сидоров с Айхенбаумом целомудренно притулились по краям, оставляя своей нимфе теплую серединку.
– Спокойной ночи, – произнесла Оля, разбавляя пропитанный шампанским воздух запахом цветочных духов.
– Спокойной ночи, – ответили ей Близнецы и попытались добросовестно закрыть глаза.
Среди
Рано утром, когда троицы еще спала, в дверь позвонили. Полусонная Оля побежала открывать – она думала, что это пришел Дима. Но на пороге стояла мамаша Нины.
– Разлучница! – проскрипела с ненавистью пожилая женщина. – Гадина!
Оля передернула плечами – от холода и испуга.
– Почему? За что вы со мной так? – пролепетала она. – Я же ничего не сделала…
Да, она ничего не делала. Она просто надела на себя красивое платьице, туфельки, кружевное белье… Но мамаша Нины демонически расхохоталась:
– Гореть тебе в аду, разлучница!
На этот вопль, стуча по полу босыми пятками, прибежали Сидоров с Айхенбаумом, полуобнаженные и прекрасные как молодые боги. Они мгновенно просекли ситуацию и оттеснили Олю в глубь квартиры, подальше от пожилой Немезиды. Сам Канова не поленился бы слепить эти прелестные юные мускулы, эти напряженные икры… а повороты голов, а линии рук, небрежная драпировка простынь!
– Ага, – скрипнула мамаша, оглядывая скульптурную группу в неглиже. – Ага, развратница… – повторила она и поспешила скрыться, держа на кончике языка новую сплетню.
Дима появился у Олиных дверей только вечером. Пьяный, плачущий, жалкий…
– Оленька, я люблю тебя! – пролепетал он. – Давай поженимся, а?
Но Оля выставила его вон. Наваждение прошло.
…Контора после этого события разделилась на два враждующих лагеря. Одни сотрудники сочувствовали серьезной женщине Нине, другие – восхищались хорошенькой женщиной Оленькой.
Танцующей походкой, в ситцевом пестреньком платьице появилась Оля в конце следующей недели в кабинете директора.
– Ну что, Платоша, – нахально сказала она, садясь к нему прямо на стол, – что делать будем?
Она имела в виду ультиматум, который выдвинули некоторые из сотрудников: «Или она, или мы».
– Поедешь в Петербург, – мрачно ответил директор, – поработаешь какое-то время в филиале. Считай за командировку.
Оля кивнула кудрявой головкой, потянула г-на Крылова за галстук и поцеловала его долгим поцелуем прямо в административные губы. Не закрывая глаз, Платон Петрович впал в глубокий обморок. Так безнадежно сладко его за последние двадцать лет еще никто не целовал.
– Зайди в бухгалтерию, – могильным голосом произнес он, не выходя из транса. – Командировочные. Суточные и подъемные…
Кстати, со своим начальником она в первый раз была на «ты».
В Петербург на «Красной стреле» Оля поехала не одна. Ее сопровождал коллега, большой специалист по компьютерным сетям, бывший очень высокого мнения о своих умственных способностях. Его фамилия была Потапенко. Он являлся прямым потомком того самого писателя, который в свое время соперничал с Чеховым, – тоже лишний повод возгордиться, впрочем, если не брать в расчет результатов этого соперничества. У Потапенко в кофре пряталась бутылка дагестанского коньяка. Он давно положил глаз на Олю. Свои сети он раскидывал
не только в виртуальной реальности.В преддверии белой ночи специалист по сетям разлил коньяк по пластиковым стаканчикам.
– Ну, за здоровье…
Оля поощрительно похлопала Потапенко по гладко выбритой щеке и назвала его «пупсиком». «Клюет», – подумал потомок литератора. За «Красной стрелой» в голубых сумерках неслись на крыльях чьи-то легкие тени…
Под утро Потапенко ползал по коридору с пустой бутылкой дагестанского коньяка и собирал галстуком вагонную пыль, тем самым впрямую помогая железнодорожной обслуге. Оля его выгнала из купе «за неприличное поведение». Потомок рыдал в голос и пытался высморкаться в подол мрачной проводницы. Проводница отгоняла его веником…
На берегах Невы Потапенко продолжил свои ухаживания. Он даже грозился спрыгнуть с колоннады Исаакия, если Оля не пойдет ему навстречу…
Но она не пошла.
В разгар белых ночей в Питер приехал Платон Петрович Крылов и сказал Оле, что бросил свою семью – жену, двух дочерей (25 и 23 лет), двух незамужних сестер предпенсионного возраста, тещу и сестру тещи (ветерана вредного производства).
– Как же ты их всех смог бросить, Платоша? – изумленно спросила его Ольга. – Они же без тебя пропадут!
– Знаешь, Оля, – задумчиво сказал Крылов. – Я почти тридцать лет жил для них. А теперь хочу пожить и для себя… В сущности, счастливый человек – это не тот, кто живет правильно, а тот, кто живет так, как ему хочется… Чувствуешь разницу?
«Чувствую», – ответила Оля и поцеловала его. Потом еще и еще…
«А ведь он милый, – подумала она. – И он мне нравится!»
Эпилог
Несмотря на разницу в возрасте, союз Крылова и Оли оказался действительно очень счастливым.
Нина все-таки добилась своего и вышла замуж за Диму Пашечкина. На этот раз Дима отвертеться не смог – Нина забеременела и тем самым отрезала гениальному программисту все пути к отступлению.
Сидоров уволился и вскоре уехал в Израиль. Он сам от себя этого не ожидал, но ему очень хотелось избавиться от всего того, что напоминало ему об Оле, – от компьютера на работе, от закадычного друга Айхенбаума, от того кафе через дорогу, где они обедали втроем, от сладковато-дымного московского воздуха, от этого акающего говорка, который звучал на каждом углу… Он поселился в кибуце, стал говорить и даже думать только на иврите и целый день проводил на банановых плантациях. Он был всем доволен, и лишь солнце, слишком яркое, иногда досаждало ему. Он написал Айхенбауму, что сделал обрезание.
Айхенбаум получил наследство после смерти своего троюродного дяди, немецкого миллионера, и тоже уволился из конторы. Он решил на одном месте долго не засиживаться и отправился в путешествие по Европе, стараясь ни в чем себе не отказывать. Как-то в Голландии он снял сразу аж трех дам известной профессии… А в Богемии, на каком-то деревенском празднестве, он увидел цыганку. Она была еще молода и даже хороша на любителя – правда, если ее как следует отмыть, – в каких-то немыслимых лохмотьях. Она плясала в пыли, у дороги. И что-то знакомое было в ее ломаных, странных движениях… Потом, в Египте, отдыхая после спуска с пирамиды, Айхенбаум вспомнил этот танец и написал пальцем на горячем песке: «Amata nobis quantum amabitur nulla…» [1]
1
Возлюбленная нами как никакая другая возлюблена не будет (цитата из Евангелия).