Печальные музыканты
Шрифт:
«Между прочим, мистер, знаете, какой мне недавно случай, рассказали, вы, наверно, еще не слыхали? Об одном золотоискателе из Аляски; он там много лет прожил и за все это время ни одной женщины не видел». Надо только как-нибудь начать, а потом уже и про себя и про свои дела можно поговорить.
Но старику хотелось сразу же пуститься в рассказы о своей жизни. В то время как он произносил печальные и безнадежные слева, глаза его чуть улыбалась какой-то особенной, кроткой улыбкой.
«Если вам будет неприятно или скучно меня слушать, не утруждайте себя. Хоть я и стар и никуда не гожусь, я все таки малый неплохой!» — говорили глаза его, бледно-голубые и водянистые. Такие глаза бывают у бездомной собаки, и странно было их видеть на лице человека.
Уил поймал себя на том, что сочувственно ему улыбался. Да, старичок действительно чем-то напоминал ему собаку. Уил был доволен, что так легко его разгадал. «Кто умеет на все смотреть своими глазами, тот нигде не пропадет!» — подумалось ему. Мысли его уносились куда-то в сторону. В Бидуэле жила старуха, у которой была собака-овчарка. Когда наступало лето, старуха каждый раз собиралась остричь ее, а потом, в последнюю минуту, совсем уже принявшись за дело, вдруг решала, что стричь не надо. Она хватала большие ножницы и уже начинала кромсать ими шерсть собаки, но руки у нее тряслись. «Так что же, стричь или не стричь?» И минуты через две она решала, что стричь все-таки не стоит, «Очень уж она будет страшная!» говорила себе старуха, оправдывая тем самым свою нерешительность.
Наступало самое жаркое время, собака ходила, высунув язык, изнывая от жары. И вот, старуха снова бралась за ножницы. Собака терпеливо ждала, но хозяйка сначала выстригала широкую борозду у нее на спине, а потом опять приходила к выводу, что стричь не стоит. Ей, должно быть, казалось, что, срезая такую великолепную шерсть, она вместе с ней срезает и куски мяса. И продолжать она уже не могла. «Нет, нельзя же ее так уродовать!» — думала она, с самым решительным видом откладывая ножницы в сторону. И все лето бедная собака ходила какая-то пристыженная и смущенная.
Думая про собаку, Уил невольно улыбался и то и дело посматривал на своего спутника. Несуразный костюм старика чем-то напоминал ему наполовину остриженную овчарку. Как и та, старик выглядел смущенным и пристыженным.
Теперь Уил начал уже извлекать для себя пользу из этой встречи. Ему надо было взглянуть в глаза какой-то правде, а он не мог, не находил в себе сил. С тех пор как он покинул дом, вернее даже раньше — с той самой минуты, когда он вернулся из деревни и сказал Кэт, что хочет уехать, да все время гнал от себя какие-то мысли. А тут вот этот старичок и собака с выстриженной спиной вытеснили то, другое, помогли ему забыть о себе.
Вспоминался Бидуэл в ясный летний вечер. Старуха, хозяйка собаки, стоит у себя на крыльце. Собака вдруг вскакивает и бросается к воротам. Зимой, когда шерсть у нее опять отрастала, она не давала спуску ни одному мальчишке и поднимала каждый раз отчаянный лай. А на этот раз она полаяла было чуть-чуть, а потом притихла. «Я ведь и на собаку-то не похожа, и совсем мне не пристало обращать на себя внимание!» — должно быть, решила она. И вот она сначала яростно кидается к воротам и открывает пасть, чтобы залаять, а потом вдруг, как будто одумавшись, поджимает хвост и торопливо семенит домой. Мысли эти смешили Уила. С тех пор как он покинул Бидуэл, ему в первый раз стало весело.
Старик продолжал рассказывать о себе и о своей жизни, но Уил уже не слушал его. Самые противоречивые чувства боролись в нем: будто два голоса переговаривались вдалеке, а он безмолвно стоял где-то в длинном коридоре и только прислушивался к ним. Голоса эти доносились из разных концов дома, и он никак, не мог решить, которому из двух отдать предпочтение.
Конечно, Уил оказался прав, — старик был корнетистом. Так же как и отец, он, должно быть, играл в духовом оркестре, и на полу в потертом кожаном футляре лежал его инструмент.
Спутник Уила рассказал, что жена
его умерла и он, уже пожилым человеком, женился вторично. У него были кое-какие сбережения, и вот он ни с того ни с сего перевел все на имя своей второй жены, которая была моложе его на пятнадцать лет. Она завладела деньгами, купила большой дом в рабочем районе Эри и стала сдавать комнаты с пансионом.И вот, в собственном же доме, старик как-то совершенно потерялся. Его ни во что не ставили. Так уж вышло. Надо было думать о жильцах — заботиться об их нуждах. У жены его было два уже почти взрослых сына; оба работали на заводе.
Само то себе это было не плохо, за содержание сыновья платили, что полагалось, но и с их нуждами тоже надо было считаться. Раньше, перед тем как лечь спать старик любил поиграть на корнете, а теперь он каждый раз боялся кого-нибудь потревожить.
Ему становилось не по себе; он ходил из угла в угол, стараясь ни с кем не заговаривать и вообще не попадаться никому на глаза. Одно время он даже хотел устроиться работать на заводе, но его туда не приняли, помешали его седины. И вот однажды вечером он ушел из дому и поехал в Кливленд, где надеялся получить место хотя бы в оркестре какого-нибудь кинотеатра. Но из этого тоже ничего не вышло. Теперь он возвращался в Эри, к жене. Он написал ей письмо, и она ответила, чтобы он приезжал.
— Знаете, почему в Кливленде меня в оркестр не взяли? Не оттого, что я так уж стар, нет, а вот губы не годятся, — объяснял он; сморщенные старческие губы его слегка дрожали.
Уил не мог отделаться от мысли о собаке-овчарке. Как только губы старика начищали дрожать, губы Уила дрожали тоже.
Но что же с ним такое творилось? Он стоял в коридоре дома и слышал два голоса, звучавшие одновременно. Уж не хочет ли он заглушить в себе один из них? А что же значит тот, второй, от которого ему не удается отделаться, со вчерашнего вечера, не то ли, что окончена его жизнь в Бидуэле, в доме Эплтонов? Может быть, этот второй голос издевается над ним, хочет убедить его, что, он повис в воздухе и что на земле ему больше нет места? Но неужели Уил в самом деле боится? Чего ему бояться? Он ведь хотел этого быть взрослым, твердо стать на ноги, так что же с ним такое? Неужели ему страшно оттого, что он становится мужчиной?
Он делал отчаянные усилия, чтобы справиться с собой. Слезы блеснули в глазах старика, и Уил тоже чувствовал, вот-вот расплачется, хотя хорошо знал, что этого-то и не следует делать.
Старик говорил и говорил, без умолку — он рассказывал обо всех своих горестях, но слова его уже не долетали до Уила. Юноша все больше и больше уходил в себя. В памяти всплывали детские годы, годы, проведенные в Бидуэле, в доме Эплтонов.
Вот занятый работой взрослого Фред окидывает своих сверстников торжествующим взглядом. Картины прошлого целой вереницей проходили теперь перед Уилом. Вот он вместе с отцом и Фредом красит стены амбара; два деревенских мальчика подошли, остановились и глазеют на Фреда, который стоит на времянке. Они что-то кричат ему, но Фред и не думает отвечать. С важным видом шлепает он кистью по стене и время от времени оборачивается и сплевывает через плечо. Том Эплтон глядит в эту минуту на Уила; у того и у другого где-то в уголке глаз играет улыбка. Да, со старшим сыном отец уже на равной ноге, они товарищи по работе и чудесно понимают друг друга. Оба они с любовью глядят на Фреда: «Глядите-ка, Фред уже строит из себя взрослого!»
А вот Том Эплтон разложил кисти на кухонном столе и стоит и любуется ими. Кэт берет кисть и водит ею по ладони. «Она такая мягкая, как спинка у кошки!» — говорит Кэт.
Уил почувствовал, что к горлу его подкатывает какой-то комок. И вот он снова, как будто во сне, увидел сестру свою Кэт. Она идет куда-то по улице с молодым человеком, приказчиком ювелирного магазина. Должно быть, это воскресенье и они направляются в церковь. А раз Кэт идет об руку с ним, это значит, да, пожалуй, это значит именно то, что семьи Эплтояов уже больше нет, что на ее месте будет другая.