Чтение онлайн

Вечно голодный Барсик урчал от удовольствия и заглытывал рыбешку целиком. Он по достоинству оценивал царское угощение. Колька только червяков копать начнет, а кот уже тут как тут, рядом вертится, глаз с рыбака не спускает.

— Ур-рыба, рыба…

Он подхалимски терся лбом о штаны и громко урчал, дескать, про меня не забудь с хорошего улова. «Разве эти лодыри (имелись в виду вечно занятые делами хозяева) будут мне рыбу ловить? Как же, дождешься от них», — можно было прочитать в зеленых прищуренных глазах Барсика.

Николай помнит летние ночевки на сеновале, где, трясясь от страха

и, конечно, не показывая виду, слушал страшные рассказы ребят постарше. А ещё были походы за ягодами и грибами. Он никогда не ныл, не жаловался, и поэтому взрослые брали его с собой.

Николай где-то вычитал, что счастливое детство бывает лишь у тех, кого по-настоящему любят. Его любили: и мать, и бабушка. Он был самым счастливым человеком на свете, пока не случилась та самая история, которая исковеркала ему жизнь.

Воспоминания захлестнули его. Они были здесь, рядом, как и золотые монеты, на поиски которых однажды в глухую предгрозовую ночь отправились два пацана: Колька Першин и Славик Доронькин.

Это случилось в деревне Ежовка Смоленской области, Гжатского, а ныне Гагаринского района.

Со стороны Степаников донесся первый приглушенный удар грома, когда две маленькие тени остановились возле старого дома, чернеющего в ночи страшной громадиной.

— Пришли вроде, — негромко сказал Колька своему приятелю Славику, останавливаясь напротив бывшего палисадника с завалившимся забором. — А ты все: гроза собирается, гроза… Вон её куда гонит, — он махнул рукой в сторону дальней деревни Степаники, что находилась от их родной Ежовки километрах в трех. — Пронесет.

И точно, словно в подтверждение слов парнишки, опять громыхнуло где-то там, ещё дальше, будто кто-то невидимый ворочал громадными механизмами: хр-рр-ха-а-а…

Славик, вцепившись, как клещами, в Колькину руку, неохотно разжал пальцы. Он трусил, но ни за что не хотел в этом признаваться.

— Фонарик где?

— В-возьми, — Славик, заикаясь от волнения, протянул фонарик.

Он уже жалел о том, что послушался Кольку и потащился сюда ночью. Вот узнают старшие, всыпят им по первое число. Сидеть больно будет. Выдерут, пить дать, выдерут, как сидоровых коз. Да и дом этот…

Славик повернул голову в сторону Пименова дома и поежился от страха.

У-у, словно филин старый торчит, добычу стережет или подкарауливает кого. К нему и днем-то подойти страшно: стоит на отшибе, черный весь, как обугленная головешка. Не зря Пимена колдуном называли, ох, не зря. Сам помер, а дух его где-нибудь поблизости шатается, это у них, у колдунов, обычное дело. А то ещё силу нечистую на них нашлет, чтобы напугать до смерти.

От таких мыслей у Славика мурашки побежали по коже.

Не пойдет он туда, ни за что не пойдет, пусть Колька один, если хочет… И зачем он, дурак, согласился?!

Колька не замечал настроения приятеля. Но, видно, что-то он все же почувствовал, потому что вдруг предложил:

— Хочешь, здесь меня подожди, покараулишь в случае чего, только фонарик вот один…

Славик чуть не подпрыгнул от радости.

— Конечно, — заглатывая от торопливости гласные, зашептал он — вдруг приятель передумает и потащит

его с собой в этот чертов дом. — Ты, Колька, правильно решил.

Но Колька не передумал.

Несколько минут он стоял молча, прислушиваясь, не донесется ли какой звук. Старый дом был безмолвен. Вокруг тоже стояла мертвая тишина.

«Хоть бы собака какая залаяла», — с тоской подумал мальчик, и его сердце сжалось от тревожного предчувствия.

Дом Пимена — Выселками это место называлось — находился на отшибе, примерно в полукилометре от деревни, но сейчас, ночью, это расстояние, такое короткое днем, безразмерно увеличивалось. Казалось, на всем белом свете нет ни одной живой души, только они со Славиком и этот старый громадный дом, который, как живой, смотрит на них и думает себе: а-а, вот вы где! Попались, голубчики…

В детской душе шевельнулся страх.

Вдруг со стороны Ежовки залаяла собака, и тут же, будто только этого и ждал, ей хрипло откликнулся петух. Кольке показалось, что он даже голос его узнал, бабки Мани петух, красавец-задира. Сколько он ему крови попортил, стервец горластый!

В это лето, как только Колька приехал к бабушке на каникулы, началось светопреставление.

Петух появление пацана воспринял как личное оскорбление. Он гонялся за мальчишкой по двору, норовя клюнуть до крови. Когда это удавалось, он дурел от радости и хлопал крыльями: вот, мол, какой я герой. Случалось, подкарауливая, взлетал на плечи и долбил по голове.

Это продолжалось до тех пор, пока однажды Колька, озлобившись, не туранул его так, что драчливый красавец и про кур своих забыл.

— Похорохорься у меня еще, поори, — пригрозил петуху Колька, — я тебе и не так всыплю!

После выяснения отношений установилось шаткое перемирие. Петух оставил парня в покое, правда, в любой момент мог обостриться и начать новые боевые действия. Только теперь Колька не дожидался, когда он долбанет его пару раз до крови, а сразу, уловив перемену в настроении недруга, ставил зарвавшегося драчуна на место.

— Вздую! — грозно сулил он.

Петух воинственно бил крылом о землю, поднимая пыль. Выглядело это устрашающе. Детское сердце екало, но Колька не сдавался. Он, крутя в руках хорошую хворостину, обращал петуха в бегство. С самого начала надо показать, кто хозяин положения.

Федя, Колькин дядька, скорый на расправу, прознав про петуха, хотел было его в суп отправить.

— Шею срублю, — воинственно настроенный по пьяному делу, пригрозил он. — Боец хренов!

— Не надо рубить, — просил Колька, вступаясь за своего противника. — Он только сначала клевался, а сейчас ничего, привык ко мне.

— И то дело, — тут же соглашался дядька. — Жалко, хорошая птица, боевая, сколько живу, такой не видел, вместо собаки держать можно. Все понимает! Я тут с Мишкой Шатуном спор держал, чей петух злее. Так куда!.. Наш ихнего за пять минут одолел, так наскочил, что Шатун своего задохлика еле отбил, иначе — хана производителю, хоть в суп ощипывай. Пришлось бы самому кур топтать.

Колька злорадствовал: Мишка Шатун, гроза всех деревенских пацанов, был справедливо наказан. Его петух с расклеванным до крови гребнем после схватки неподвижно лежал в траве, закатив глаза.