Партия расстрелянных
Шрифт:
10 июня 1924 года Председатель Совнаркома Рыков подписал «Устав союза корейцев, проживающих на территории СССР», согласно которому корейская община получила широкие юридические права и возможности в развитии национальной культуры [23]. В Дальневосточном Крае был создан национальный корейский район с 55 корейскими сельскими советами [24].
В апреле 1937 года в «Правде» появилась статья, в которой говорилось, что японские секретные службы заслали на территорию Дальнего Востока своих многочисленных корейских и китайских агентов, «маскирующихся под уроженцев этого района» [25].
21 августа 1937 года было принято секретное постановление СНК и ЦК «О выселении корейского населения из пограничных районов Дальневосточного Края». В нём перед НКВД ставилась задача переселить к 1 января 1938 года корейцев из ДВК в Казахстан и Узбекистан. Все высланные превращались в «спецпоселенцев», которым запрещалось возвращаться в родные места [26].
11 сентября Сталин направил в Дальневосточный крайком телеграмму, в которой говорилось: «По всему видно, что выселение корейцев — дело назревшее… Предлагаем принять строгие и срочные меры по точному исполнению календарного плана» [27].
В ходе депортации, завершившейся в октябре 1937 года, из ДВК было выселено около 172 тыс. корейцев. 25 тысяч корейцев и 11 тысяч китайцев были арестованы [28].
Депортация некоторых национальных меньшинств была проведена и в республиках Закавказья, где она коснулась прежде всего проживавшего там курдского населения. До 1937 года в Армении действовал курдский национальный театр, в Армении и Грузии — курдские школы, выпускались национальные газеты. Все эти учреждения были закрыты в 1937—1938 годах, когда значительная часть курдов была переселена в среднеазиатские республики и в Казахстан. Из Азербайджана в Казахстан были насильственно переселены иранцы [29].
«Массовые операции» осуществлялись в строжайшей тайне, ибо расправы над уже наказанными однажды людьми, равно как и этнический геноцид не могли быть обоснованы никакой, даже самой изощрённой софистикой.
Жертвы «массовых операций» составляли примерно половину беспартийных, репрессированных в годы великой чистки. Для коммунистов составлялись свои собственные «лимиты» (см. гл. XXV), но расправам над ними предшествовали, как правило, партийные санкции и более длительное следствие. Эти расправы приняли такой размах, что Сталин в январе 1938 года осуществил маскировочный маневр, призванный создать впечатление: Центральный Комитет обеспокоен массовыми исключениями из партии и хочет их приостановить.
II
Январский пленум ЦК: «Об ошибках парторганизаций»
Очередной пленум ЦК проходил 11, 14, 18, 20 января. В его работе принимали участие 28 из 71 члена ЦК, избранного на XVII съезде. Из них более половины были членами или кандидатами в члены Политбюро.
Упоминая о словах Молотова на сессии Верховного Совета: «Во всех важных вопросах СНК обратится за советом в ЦК», «Бюллетень оппозиции» писал: «Молотов забывает уточнить, о каком ЦК идёт речь. Ведь „сталинского“ ЦК, выбранного XVII съездом, больше не существует в природе. Нет даже кворума. Не большинство же ЦК, которое ныне сидит в ГПУ или расстреляно, имеет в самом деле в виду Молотов?» [30]
Главным вопросом повестки дня пленума, был вопрос «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключённых из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». С докладом выступил Маленков, не являвшийся даже кандидатом в члены ЦК. Это был беспрецедентный случай в истории партии, никогда не встречавшийся ранее и не повторившийся позже.
В докладе указывалось, что в 1937 году было исключено из партии около 100 тыс. коммунистов (за первое полугодие — 24 тыс. и за второе полугодие — 76 тыс. чел.), а в партийных комитетах скопилось не менее 65 тыс. не рассмотренных апелляций, в большинстве случаев направленных лицами, исключёнными ещё в период обмена и проверки партдокументов (1935—1936 годы). Говоря о необоснованности множества исключений, Маленков сообщил, что в ряде областей Комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б) после рассмотрения апелляций восстановила от 40 до 75 процентов исключённых [31].
Для доказательства того, что массовые исключения инспирировались «врагами народа», Маленков приводил показания ряда арестованных клеветников, в которых они объясняли свои действия стремлением вызвать недовольство и озлобление коммунистов. Особенно выразительными были показания некоего Трегуба из Киева, который рассказывал, что он и его приятели выступали на партийных собраниях с клеветническими обвинениями и писали доносы во все партийные и советские инстанции. Хотя такое поведение объяснялось в докладе желанием клеветников «скрыть собственные преступления перед партией», показания Трегуба характеризовали не столько его личные намерения, сколько чудовищную атмосферу, сложившуюся в 1937 году. «Я, например, выступал на партсобрании Станкостроя,— сообщал Трегуб,— указывал пальцами на сидевших на собрании коммунистов, и называл одних троцкистами, других бухаринцами, третьих вредителями, четвёртым выражал политическое недоверие, других обвинял в связях с врагами и, наконец, написал список не менее
чем на 15—20 человек. На заводе Станкострой я добился такого положения, что в парторганизации численностью в 80—85 человек находится под сомнением и расследованием не менее 60 коммунистов… Опасаясь клеветы, честные работники стали разбегаться (с завода). Другие принимали все меры, чтобы избежать нападок с нашей стороны, вплоть до подхалимства перед нами… Мы с Ворожейкиным начали ходить на партсобрания других организаций с заранее подготовленными списками людей, которых мы намерены были обвинить в принадлежности к врагам. Мы неожиданно появлялись на собраниях парторганизаций, к которым не имели отношения, взбирались на трибуну без всякой очереди и, не зная людей совершенно, приклеивали ярлыки врагов народа коммунистам. Нас с Ворожейкиным уже все знали. При нашем появлении не только возникало смущение в собрании, но потихоньку члены партии, боясь, убегали из помещения, ибо часто бывало так, что к намеченным спискам прибавлялись фамилии, случайно пришедшие в голову тут же на собрании. Таким образом, получалось, что парторганизации и так терроризированы своими местными псевдоразоблачителями, а наше появление… окончательно утверждало как бы правдивость их материалов».Доносительство не только не утаивалось, а наоборот, возводилось в ранг партийной доблести. Об этом свидетельствует следующее признание Трегуба: «Посылая списки в НКВД, я делал это так, чтобы всем было известно о посылке мною в НКВД целого списка» [32].
В докладе Маленкова приводились многочисленные примеры обвинений, по которым рядовые коммунисты исключались из партии. Так, Аминева исключили и сняли с работы только потому, что его брат был исключён из комсомола за связь с врагами народа. Вслед за Аминевым были сняты с работы все его родственники. Кущев был исключён и лишён работы за то, что на занятиях политкружка после «правильных» ответов на три вопроса о возможности построить «полный социализм» и «полный коммунизм» в одной стране, на четвёртый схоластический вопрос: «А окончательно коммунизм построим?» ответил: «Окончательно вряд ли построим без мировой революции. Впрочем, посмотрю в „Вопросах ленинизма“ что по этому поводу говорит тов. Сталин». Вслед за Кущевым была снята с работы по обвинению в связи с ним его жена. Быков, подавший в парторганизацию заявление об аресте своего брата, с которым «никакой связи не имел», немедленно был исключён из партии. Когда он спросил парторга о причинах исключения, тот сказал: «Ты понимаешь, мы должны тебя исключить. А ты собери данные и апеллируй» [33].
Подобные примеры приводились и в опубликованном тексте постановления пленума. Здесь сообщалось, что на одном из предприятий Курской области председатель заводского профкома была исключена из партии и арестована только потому, что беспартийный рабочий, подготовленный ею к выступлению на предвыборном собрании, сбился в своей речи и забыл назвать фамилию кандидата в депутаты Верховного Совета. В другом районе работница, вызванная в НКВД по делу «одной арестованной троцкистки», сообщила об этом начальнику спецчасти предприятия, в результате чего была снята в работы за «связь с троцкистами», а муж её сестры — уволен за то, что «не сообщил о связях своей жены с троцкистами» [34].
Ораторы, выступавшие в прениях, пытались ответить на вопрос, в чём причины подобных расправ, учиняемых под самыми нелепыми предлогами. Упомянув, что на Украине было много случаев исключений «по одной, ничего не говорящей анонимке», Косиор объяснял это тем, что «мы пережили очень бурный период, когда врагов обнаруживали и выбрасывали из партии пачками, большими и значительными группами, когда вопрос о том, чтобы разоблачить и вытащить наружу врага, стоял впереди других вопросов». Косиор признавался, что даже он, член Политбюро, зачастую опасается защитить исключаемого, хотя «фактов, по которым его исключают, и незначительно… У нас на местах бывает так: вот, скажем, пустили слух насчёт предстоящего ареста того или другого члена партии, ибо он был близко связан с арестованными. В организации рассуждали так: прежде чем его арестуют, мы должны исключить его из партии, потому что, когда его арестуют, то нас спросят, где вы были, почему проглядели» [35].
На пленуме речь шла о необоснованности исключений, но не арестов, которые, по словам выступавших, служили подтверждением правильности исключений. Более того, Багиров заявил о своей готовности «привести факты, когда и сейчас некоторые подлежат аресту, а ходят на свободе», на что даже Маленков счёл нужным отреагировать репликой: «Тов. Багиров, это не арестованные, раз они ходят на свободе» [36].
Касаясь клеветнических заявлений, Багиров рассказал, что в Баку действовала некая Морозова, «полуграмотный человек», которая при помощи других «врагов» строчил а доносы, в результате чего «не осталось ни одного ответственного работника (включая самого Багирова.— В. Р.), на которого она не написала бы заявления». В этой связи состоялся следующий диалог между Багировым и Сталиным: