Чтение онлайн

— Знаю. Она рассказывала. Но ссоры не убивают, иначе она умерла бы еще тридцать лет назад. Тебе не в чем себя винить.

Вместо ответа актриса просто покачала головой, стараясь не дать волю слезам и не утратить самообладание.

Перед домом уже собралась толпа, среди которой мелькал даже рыжий священник, ее старый враг. Хотя Поль не винил Арлетти в смерти матери, священник явно придерживался противоположного мнения. Выражение его лица красноречиво об этом говорило. Не приняв протянутой для пожатия руки, он процедил:

— Я всегда знал, чем ты кончишь? — и отвернулся.

Мать лежала в гостиной. Лицо покойницы было нарумянено и казалось

неестественно вспухшим.

— Гример в похоронном бюро напихал ей за щеки ваты. Сказал, что так она будет выглядеть счастливее, — тихо пояснил Поль, скептически скривившись.

И действительно, выражение лица Мари не имело ничего общего со счастьем. В обострившихся чертах не читалось прощения, сцепленные на груди пальцы не выражали нежности, а из-за румян она и вовсе казалась раскрасневшейся от гнева. Под пристальным вниманием толпы Арлетти поцеловала холодный лоб матери.

В жизни этой женщины не было ни любви, ни тепла. Почему же она приходила в такую ярость, когда их искала ее дочь? Неужели она хотела, чтобы Арлетти тоже погрязла в нищете и горе? Мари набрасывалась на дочь с упреками за непристойное поведение, за то, что та флиртовала с мужчинами и раздевалась перед камерой. Неужели дело было в вопросах морали? Или это была отчаянная ревность оставшейся не у дел матери к красивой дочери?

Арлетти стояла возле гроба, выслушивая соболезнования людей, которых уже почти не помнила. Тесный темный дом пропах тем же духом, что и сорок лет назад: духом лишений, возведенных в ранг священного мученичества. Висевшее на стене распятие полировали каждый год, пока краска на выступающих частях тела Иисуса не облезла и сквозь нее не начала, словно старые кости, проглядывать древесина. Драпировка на мебели протерлась почти до дыр. На каминной полке не было никаких украшений, только фотография отца, которого несколько десятков лет назад раздавил трамвай. Под этой крышей не терпели даже намека на комфорт или легкомыслие.

Однако, несмотря на жестокий нрав отца, ребенком Арлетти бывала здесь счастлива. Правда, только до его гибели, после которой их существование превратилось из просто бедного в откровенно нищенское. И тогда боль и страх матери обратились на дочь, что разрушило связывавшие их узы.

Перед актрисой мелькали лица с самыми разными выражениями. На одних читался восторг от лицезрения «великой Арлетти», на других — зависть, осуждение или самодовольные ухмылки.

Пожилая женщина, с которой она в юности работала в прачечной, взяла ее за руки.

— Твоя мать сейчас в руках Господних, Леони, — сказала она, не сдерживая слез. — Она в раю. Утешайся этим, моя дорогая.

— Проклятие атеизма заключается в том, — ответила та, высвобождая руки из горячих ладоней, — что я не верю в рай. А радость в том, что в ад я не верю тоже.

— Леони! — оскорбленно воскликнула прачка, вытаращив глаза.

Но Арлетти уже пресытилась соболезнованиями. Она развернулась и вышла в сад, чтобы покурить. На улице толпилась детвора, кто-то вовсю глазел на ворота, кто-то не мог отвести взгляда от сверкающего «паккарда». Актрису трясло. Эта ссора из-за проклятого автомобиля! Почему она тогда ушла от матери? Почему не вернулась, чтобы попросить прощения и помириться?

Вот только она знала, что дело вовсе не в машине и примирения быть не могло.

К ней вышел Поль. Она поделилась с ним сигаретой, и какое-то время они стояли и курили вместе.

— Ты слишком худая, — наконец заметил брат, покосившись на нее.

— Я вешу сорок шесть с половиной килограммов при росте

метр семьдесят шесть. Как и всегда.

— А выглядишь как будто меньше.

— Это потому, что мы теперь стали сиротами.

— Да, сиротами, — согласился он, прикрывая сигарету от ветра ладонью. Черное машинное масло навсегда въелось в складки кожи на пальцах и вокруг ногтей. — Знаешь, мама ведь любила тебя.

— Нет, не любила.

— Любила. Она очень боялась тебя потерять.

— Однако говорила мне ужасные вещи.

— Ты ее пугала. Тем, на что решилась.

— Я должна была вырваться отсюда, Поль. Ты же понимаешь.

— Я тебя и не виню. Ничего подобного. Просто говорю, что она хотела удержать нас обоих.

— Только ты остался с ней.

— Я ручная птичка. А ты дикая. — Он бросил сигарету на землю и придавил каблуком. — Значит, снова война?

— Да. Будто прошлой было мало.

— А мне грех жаловаться. Я слишком стар для призыва, но во время войны будет больше заказов для фабрики. Значит, нам всем на год или два еще хватит работы. — Он повернулся к сестре: — Надо вернуться в дом. Нас ждут. Потри глаза, Леони. Хотя бы сделай вид, что плакала, иначе пересудов не оберешься.

Она коротко рассмеялась. Но ей не пришлось тереть глаза, потому что из них и так полились жгучие слезы.

Коко яростно трясла стоявший рядом телефон.

— Алло? Алло!

На той стороне линии послышался взволнованный голос телефонистки:

— Мадемуазель Шанель?

— Освободи линию, идиотка! — потребовала Коко. — Я пытаюсь дозвониться до Лондона.

— Мне очень жаль, — пробормотала телефонистка. — Только все линии оборваны.

В каком смысле оборваны?

— Связи нет, мадемуазель.

— И нельзя дозвониться до Лондона? — все еще не веря, переспросила Коко.

— Вообще никуда не позвонить. Даже в Париже. Говорят, немцы обрезали все провода. — В голосе девушки послышались слезы. — Войска уже в семидесяти пяти милях от Парижа!

Дрожащей рукой Коко обрушила трубку на телефонный аппарат. Она пошарила в ящике прикроватной тумбочки и достала оттуда серебряную шкатулку с тонкой гравировкой в виде маков. Там лежало все необходимое: три шприца, запасные иглы и ампулы с морфием. Она взяла один из шприцев, но замешкалась, уже занеся иглу над веной. Она не могла обойтись без наркотика и делала обязательные уколы каждый вечер, чтобы спастись от ужасов, которые приносила с собой ночная тьма. Но если колоться даже днем… она закончит как Кокто или Кристиан Берар [13] , заходясь криками в палате психиатрического отделения больницы Питье-Сальпетриер.

Невероятным усилием воли Коко отложила шприц и закурила сигарету. Потом вышла на балкон и обеими руками ухватилась за кованую ограду, сжав мундштук сухими губами. Была середина дня, но небо выглядело неприветливо хмурым. Солнце скрылось за темным дымом, тянувшимся от фабричных и заводских районов, где догорали запасы нефти: их уничтожали, чтобы не оставлять приближающимся немецким войскам. Воздух был удушливо плотен от запаха гари. Вандомская площадь стояла пустая, как театральная сцена, ожидающая выхода новой актерской труппы.