Чтение онлайн

Атаман достал с подоконника бутыль со спиртом, настоянным на женьшене, и долго любовался корнем в бутылке, разглядывая его на свет. Корень был похож на танцующую женщину с руками, заломленными над головой.

– Как балеринка, - нежно сказал Семенов, - ишь, стервоза, изгиляется. Вроде вашего брата корреспондента... А ну, по стакашке.

Он разлил чуть зеленоватый спирт по граненым стаканам, разрезал на две части несколько больших луковиц, присолил их и подвинул - большую Ванюшину, а поменьше и с прозеленью посредине - Меркулову. Молча чокнувшись, выпили. Потом по-лошадиному мотали головами, нюхали лук, утирали заслезившиеся глаза.

–

Ну, с чем приехали?
– спросил Семенов.
– Манускрипт привезли от этого... как его... премьера вашего?

– Нет. Не привезли, - ответил Меркулов.
– Устное предложение.

– Вываливай.

– Правительство жалует вам звание генерал-лейтенанта и назначает командующим всей кавалерией Русской освободительной армии.

– Тут нищих нет.

– Григорий Михайлович, да неужто общее наше дело вас не волнует? тихо спросил Ванюшин.
– Ну, что вы как на базаре? Мы к вам пришли, мы вас просим - включайтесь в борьбу, мы вам приносим звание, которого у вас не было, вы ведь всего-навсего полковник, мы даем вам пост, который почетен и мужествен, а вы торгуетесь, как купчишка.

– Так, спутник ваш, министр иностранных дел, он из этого племени, впервые за весь разговор улыбнулся Семенов, - они сами с братцем из купчишек. Иль нет, Николай Дионисьевич?

– Уж если мы из купчишек, - серьезно ответил Меркулов, - так вы, дорогой атаман, из таких густопсовых мужиков, что мы друг от друга недалеки. Происхождением куражиться - забота аристократов, а мы с братом плебеи и, право, горды этим!

– Ладно, - сказал атаман после минуты молчания.
– Бронепоезд дам и конников подброшу, чтоб визгом подмогли. Посмотрите, на что мои семеновцы-молодцы горазды. А там решим, кем мне идти: кобылами заправлять, либо людишками командовать. В газетенке, понимаешь, об этом черканите, что, мол, семеновцы-удальцы порубали вдосталь саблями во славу оружия российского. Про меня можешь не писать, я не гордый, я здесь тихо живу, как в Тульчине.

– Что это такое?
– спросил Меркулов, поглядев на Ванюшина.

Тот ответил:

– Деревня, куда император Павел сослал Суворова перед тем, как дал ему звание генералиссимуса.

СТАВКА ПОД ХАБАРОВСКОМ

_____________________________________________________________________

Несутся конники Семенова на красные позиции, размахивают над головами саблями и визжат - дико, по-звериному, так, что мороз леденит кожу. А следом за ними - шеренги каппелевцев: бегут - штыки наперевес. И в прозрачной дымке над Амуром им виден Хабаровск на высоком берегу реки, весь в солнце, церкви светятся, небо высокое, а солнце в нем синеватое, крохотное, морозное.

Бойцы поднимаются из окопов, бегут с винтовками наперевес: русские на русских, мужики на мужиков, братья на братьев, отцы на сыновей.

Идет рукопашный бой. То один, то другой бросает винтарь в сторону и по-русски решает свою судьбу: на кулаках. Молчаливый идет бой, только сипят люди или слезливо матерятся, но это уже предсмертно, в последний раз это.

Солнце село за тучи, пришли сумерки, а потом упала ночь, исчирканная короткими вспышками редких выстрелов.

Ревут паровозы, кричат женщины и дети, облепившие вагоны: из Хабаровска уходят последние составы.

Постышев и бойцы медленно отступают, прикрывая последние эшелоны, уходящие со станции. Слышно, как где-то близко урчат танки, в городе визжат конники - здесь им не с руки, тут рельсы, кони ноги поломают, - видно, как в городе один за другим возникают

пожары поднимаются белыми языками пламени, швыряет их по ветру, и кажется, будто хотят они поджечь унылое зимнее небо.

В занятом Хабаровске пьяный разгул победителей. В кабаках - крики казаков, вопли женщин, которых семеновцы затаскивают в подворотни; звенят стекла, крошатся зеркала в парикмахерских и оседают на пол пенными черными водопадами.

Ванюшин видит, как бьют старика еврея и таскают его за седые пейсы, он видит, как трое семеновцев сдирают шубку с гимназистки и рвут на ней юбчонку, он видит, как па фонаре болтается повешенный, а на груди у него табличка: <Учитель Широких - красный прихвостень>. Он видит, как двое пьяных семеновцев методично бьют по щекам мужчину в касторовой шубе, судя по всему присяжного поверенного, и приговаривают:

– Рожу отъел, падлючий твой рот! Хлебало салом затекло!

– Перестаньте!
– кричит Ванюшин.
– Вы все сошли с ума! Перестаньте!

Один из казаков оборачивается и нетерпеливо перетягивает Ванюшина нагайкой через все лицо.

– А ну тикай, пока тебе в зад шомпол не воткнули, лярва!

Ванюшин бежит через три ступени на второй этаж гостиницы, в люкс к Меркулову. Охранник говорит, что Николай Дионисьевич на лесных складах возле Амура.

Ванюшин выскакивает на улицу и сломя голову несется к реке. Снова вопли избитых, пьяные крики казаков, шальные выстрелы, пожары и - ставни, ставни, ставни. Все окна закрываются ставнями. Город словно слепнет на глазах, словно прячет свое лицо от победителей - озверевших, окровавленных, страшных.

На громадном лесном складе, который разбросан прямо на берегу реки, сейчас оживленно. Несколько купцов, те, кто постарше, в поддевках и картузах, а которые помоложе - все на американский манер с коротких пальтишках и гетрах, окружив Меркулова, ходят среди громадных штабелей леса. Сколько же здесь леса! И мачтового, и строительного, и под спички, и кругляков на топку, и распиленного под шпалы, и заготовленного под доски, - золото вокруг, бесценный клад здесь захвачен.

Шуба у Меркулова распахнута, глаза блестят, он указывает нескольким приказчикам на штабеля леса и говорит:

– Это братнино, и это тоже братнино. И это тоже. Все кварталы с наших заимок пришли, тут на семьсот тысяч долларов должно быть, завтра проверим, а сейчас поставьте охрану из трезвых солдат. Если хоть одну спичку здесь бросят - к стенке!

Ванюшин подбегает к Меркулову, хватает его за рукав, не может никак отдышаться, хрипит:

– Послушайте, в городе резня! Надо немедленно пустить вашу охрану на улицы, чтобы навести порядок! Творится ужас!

– Не может быть, - рассеянно отвечает Меркулов.
– Экое, право слово, безобразие. Сейчас что-нибудь придумаем. Слышите, как древесиной пахнет, а? Понюхайте, понюхайте - божественный запах. Нет ничего слаще запаха убитого дерева.

– Коля!
– шепчет Ванюшин, и в глазах его играет отблеск пожаров, полыхающих в городе.
– При чем здесь лес?! В городе творится ужас! Мы так все погубим. Какие, к черту, общенациональные задачи и манифесты? Опомнитесь...

– Да, да, вы правы, - отвечает Меркулов, а сам зажимает пальцы, считая штабеля, - сейчас едем. А с другой стороны, чего вы хотите? Народный гнев не знает границ... Господа, отчего вы не пометили на кедрачах, что мы не в Токио, а к американцам эту партию запродали? Синим крестиком надо, а вы желтым ставите. Как же так невнимательно, господа?