Пансион Беттины
Шрифт:
У мадам Кортус открыли новый пансион. Подавали польские шпекачки, соус бешамель. борзо бежали из Польши, Италии, Венгрии. на аэродроме кончалось. закатное светило медленно опускалось на запад. там Америка, инки-ацтеки, ацетат уксуса (oцет), ацетиленовые горелки, засунутые в факел Свободы, и Эйфелева башня, указующая перстом в Сибирь был уличён…
…девушка отвернулась от него, друзья бросили, не выплатили зарплату (120 долларов), купил подержанную машину марки “Рено Гардини” и начал читать “Русскую мысль”. Могендовед на груди позеленел, спёкся, лямурные отношения с турками обходятся дорого. Саша Гидони посвятил стих (не ему, а Солженицыну), одним словом, начинался упадок духа. “Говорят, в Швеции дают мыло”, – прошёл слух и он подался в университет Упсала, там ждала Нинель Воронель, тройка вороных и воронёное дуло нагана спутал мессианизм с миссионерством, обратился в министерство здравоохранения с просьбой помочь голодающим чукчам – нансеновский фонд отгрузил три вагона цемента закреплять им желудки, проблема пищевых ресурсов становилась всё острее, делали обрезание под корень в ряде стран, дабы покончить с проблемой перенаселения. конгресс парапсихологов призвал переселяться в потусторонний
Во влагалище стучали алмазы. Заплатив 5 долларов 38 центов за чашечку кофе в аэропорту “Варшава”, архитектор ландшафтно-парковой архитектуры увидела восьмое чудо света – венскую телебашню. Черепичные крыши, черепа венцев, повреждённые бурными событиями 40-х годов и прикрытые мужскими париками салона “Ионель”, крысы у мусорных баков, восседающие в позе премьера, премьеры учебных секс-фильмов – на западе с рождаемостью туго, забыто древнее искусство любви, в одном только индийском храме 128 поз, начиная с позы лотоса и вверх ногами, ранние браки в целях экономии денег, публичные дома с национальными флагами, под красным флагом – крупно – “ТАТЬЯНА” (вероятно, Шаповалова) и цифра – 2.000 – русские женщины дорожают. Герой из зкономии сам ходил на панель, платили неплохо, те же проститутки: имея одного-двух клиентов в неделю, трудно удовлетворить собственные сексуальные запросы, заработанные деньги уходили на мужчин.
“А кто украл моё колечко”, – кричала еврейская мама, в этот раз на иврит, при этом произнося “б”, как “п” и наоборот. Ей предлагали свои, директор отеля срывал кольца со своих исхудавших рук (курятина, выращенная в инкубаторе, лишена питательных свойств бифштекса с кровью). Он плакал. Архитектор сидела в номере, затаившись. На кухне бывшие советские граждане били об еврейские головы друг друга глиняные арабские сковородки. Назревал скандал.
На таможне искали долго. Личный досмотр был затруднён вследствие менструации. В лифчике нашли булавку с фальшивой жемчужиной, конфисковали. Долго разбирали машинку “Ундервуд”, оказалось много лишних деталей. Колокольчик пробовали кислотой, потом под руки вывели таможенника лет 60-ти. Один глаз у него смотрел прямо, другой же, будучи обращён к носу, уходил зрачком за кадр. Подержав его некоторое время у стойки, увели обратно. Развинтили термос. Обратно собрать не смогли, отдали по частям. Пограничники долго изучали фотографии. На заднем плане был общественный сортир военного значения. Отобрали. Домик для лебедей в Приморском парке Победы не понравился: напоминал фабрику в Североморске, важный ориентир для подхода к базе. Безбородые физиономии проходили, бородатые нет. Карла Маркса путали с Солженицыным. Собаке дали слабительное. Убирать пришлось хозяйке – чистокровные борзые не выносят отечественных методов досмотра. Консервы вскрыли, огурцы забыли посолить. Чай высыпали в конверт и долго в нём искали. Запутались в крестах: их было три на двоих, количество же крестов, подлежащих вывозу на одну персону, не было оговорено. В записке упоминалось про починку зажигалки.
Зажигалку осмотрели вторично. Таможенный досмотр закончился пением “Интернационала”. Пели все.
“Чикита! Чикита!” – кричал италиано, узел живота на талии – прорва лохмотьев библейским младенцем кривя улыбку – у, рыло! – на три тыквы бутылочным горлом рапаны, ряпушка в масле, господин Лизоцим меркантильною лапой в кармане – у-тю-тю, монсиньор, тарантелла, испив тараканьей похлебки – по еб*лу его, по еб*лу! – лупоглаз на носу истекающий устрицей сопли, соплеменник Кандида, дидактик, диктатор и ктитор, клитор в рыло ему, Рапануи нувель а нудиста
чашечка кофе – 5.50
чашечка кофе – 14.00
пачка сигарет – 11.00
женщина – 300.00
две чашечки кофе —11.00
________________ 341.50
так начинался рабочий день. работать нужно было ежедневно, потому что проблема питания не разрешалась сама собой. утром приходили корреспонденты газет, их не пускали, они, потоптавшись, уходили. профессура ждала в передней. элизабет тэйлор принесла банку чёрной икры, но её отнял генри. пришлось написать продюсеру, попросить не пускать. коллектив синей птицы постепенно обрастал перьями, дочка володи алексаняна уже чирикала. сжав в зубах черенок ножа, профессор, голый, на четвереньках ходил по квартире: рекомендовали врачи. зарабатывать нужно было не менее 500.00 в день. писал статьи. сначала просто о русской живописи, потом о русской культуре в её новейшем аспекте. отсылал в русскую мысль. зинаида шаховская ничего не платила и рукописей назад не отсылала. бумага стоила дорого: за сто листов
и десять листов копирки пришлось уплатить сорок один шиллинг, писал сразу на двух сторонах. с телестудии не пришли, пришлось идти самому, но туда не пустили. снимался фильм о русских эмигрантах. на сцене, декорированной под Большой Дом, две пожилые девушки делали стриптиз. левые художники обрастали бородами, в то время как правые окончательно теряли вторичные половые признаки. мёртвый игорь чиннов, лёжа в гробу, декламировал стихи с закрытыми глазами. все аплодировали. иваск с филипповым на двоих изучали одно творчество есенина. ассистировал профессор сидней монас. все ждали илью. илья ехал на тройке, запряжённой двумя рысаками. на границе могилёва и гомеля его задержали. начался процесс. судья:… /многозначительно молчит/ обвиняемый:… /говорит по-французски с испанским прононсом/ судья:… /продолжает молчать/обвиняемый просит для себя высшей меры. просьба не удовлетворена. ирония? фарс? как сказала одна ворона, когда её ощипывали: “голенькая и я сойду за курицу”. еврей я, или нет? кто может это понять? и нужно ли понимать, когда даже король дании нацепил жёлтый могендовид, а с ним 10.000 датчан – всё население дании. …на мне теперь мешковато сидел мешок из джутовой ткани, ноги были босы, в волосах торчали птичьи косточки, я шёл по Парижу. Меня сопровождала моя борзая (кличка “Нега”, окраска муруго-пегая), в зубах она несла ведёрочко с вишнями. Ажаны жеманно отдавали честь, председатель собрания Жаба открывал рот, но не квакал, в Куоккале передавали первенство мира по финскому телевидению. Ностальгия – болезнь века. Я заходил во все встречные магазины “Берёзка” и покупал палехские сувениры с изображением космонавта Титова. Навстречу вереницей двигались работники советского посольства с пачками незаполненных паспортов в руках, предлагая их желающим. Один купил Миша Барышников.
Боже, сколько Мандельштамов на свете. Я знаю двух.
От двух до пяти писчебумажный магазин был закрыт. Пришлось писать на папирусе. Слово становилось иероглифическим. деятельгрубВАПП отельТель-Авив фюр унд зибцихь я воль унд белое тело катилось лежало лекалом на Запад на Запад запчасти запомни где молнии брызги борзая бежит догоняя растенье растленье Лолита Набокова боком и раком карая рогам боль на Боге белеет свиное люмбаго
Самое иероглифическое слово – “. .”. По простоте написания, строгости первых двух и изысканности последней буквы клюквы тыквы саквы антиквы и миквы слово-ер-с, хер-с поросёнок с хреном-с (оффициант, отрезать!) с хренком-с, хамса, комсомолия (комсомольское собрание, хамса) на рупь сто голов, плешь лысоватая, херомантия ни дна ни покрышки, мухе крылышки оборвать по лиловой пустить ползать, впечатляет, щёкотно, за щекой подержала, взяла в белы рученьки – белоручка, мошенница, швейной иглой, белошвейка, почла ковырять, карим глазком посматривает, носиком пошмыргивает, шаромыжница, фармазонка, фальшивоминетчица!
Три великие поэтессы – Пиздюлия Вознесенская, Ольга Бешенковская-Матки и Алла Минетченко, не считая Марины Рачко (она же Рачко М.), три грации, три лесбиянки, в трёх соснах запутались, на веточку сели, ветошкой подтёрлись, закаркали раком: гриф граф но параграф гриф три сотрясая отрезок сосанья во сне сос на соснах висело и сохло сохою СОХНУТа распахано поле Синая лежала Даная семь франков в грудях и нагрузка на тохес охти, мои лапушки, пупырышки на ляжках измызганных, а на верхней губе пушок, лопушок сорвала, подтёрлась, песня у горла стоит а на бал королевою, павой, пугливою галкой на палку, блудливой козой мессалиной в полку, семи пядей в лобке а на холке диавол сидит, полежи в холодке, хохотушка, хотяшка, наклеила шпанскую мушку, шпана, но: унд фирцих унд зибцих и цорес и цимес и талес Италии талии грации Греции гратис. граф Ртищев казацкой станицы Каледин Панзо урождённый Хоткевич хотимчиком мучил мычала мясная тушонка спина Аргентина “и злая рыба аргентина его в туман уволокла…”, Аргентина Никифоровна Колесникова, кассирша из парикмахерской, гид интуриста, интрастед бай органы оф кад-жеби, привезла с Краснодара с базара аджики, судачков вяленых, сучка, солёной ноздрёй заюлила, торговка, политкаторжанка, жена, блекочет:
Унд ЛЁВА Ловать переплавленный лапоть на Потьме на всём возлегала прозрачная тень от рейхстага.
. . . . . . . . . . не худо не бедно – 15 марок, тьфу! – 15 шиллингов – я вечно всё путаю в этой стране шиллеров и штраусов, клиника раухфуса, гринцвурстов и вундертагов. Говорю по-немецки – слышится польский акцент, судьба эмигранта в Австралии. Век затрудняет проблему коммуникации, с проституткой договариваешься на пальцах, при этом доллары приходится переводить в фунты, английские шиллинги – в австрийские. “Покупайте Алькор! Алькор прилипает ко всему!” Как следствие, в буэнос-айресском публичном доме томились русские девушки, комсомолки, вышедшие замуж за иностранцев.
Цена на них была от 20-ти до 250-ти мильрейсов, в зависимости от толщины, за килограмм. Берндту подсунули неграмотную польку, он очень возмущался. “Се не па элеган”, – как сказал хулиган. “Не па, не па”, – соглашались девушки. Одна приезжая из Львова показывала отдельно выпуклую грудь, размером со спелую дыню. Негры, метисы, мулаты балдели от восторга и плясали ча-ча-ча, запивая кашасой. Директор Коля обклеивал вновь прибывшую алькором в целях гигиены, чтобы не лапали. Невинность ценилась дорого.
В инкубаторе выращивали дефективных младенцев. Римский папа разразился энцикликой, призывая итальянцев не покупать презервативы. Не покупали. Проблема размножения у итальянцев стояла колом.
Бухарские евреи в номере у мадам Беттины устроили резню. Убиенные были занесены в золотую книгу.
. . . . . . . меня розмарило, лихорадило. Кричал: “Роз-Мари!”, хотел розмарину, розы расцветали на впалых щеках, Шемякин хотел ренессансу, с одного бока вертелся Боков, с другого плешивым чортом ошивался Чертков, пьяным бараном блеял Бетаки, бекакал, воркотал, Виолетта Иверни у всех на глазах выворачивалась наизнанку, было много дерьма, дермантином обитые двери скрипели, пели отходную тухлым и дохлым графьям, все спешили в Париж на обедню.